Встретил своей фамилии. Это была статейка о русских летчиках времен

Первой мировой войны. Со страницы журнала глядело на Алексея

Незнакомое лицо молодого офицера с маленькими усиками, закрученными

"шильцем", с белой кокардой на пилотке, надвинутой на самое ухо.

- Читай, читай, прямо для тебя, - настаивал Комиссар.

Мересьев прочел. Повествовалось в статье о русском военном летчике,

Поручике Валерьяне Аркадьевиче Карповиче. Летая над вражескими

Позициями, поручик Карпович был ранен в ногу немецкой разрывной пулей

"дум-дум". С раздробленной ногой он сумел на своем "фармане"

Перетянуть через линию фронта и сесть у своих. Ступню ему отняли, но

Молодой офицер не пожелал увольняться из армии. Он изобрел протез

Собственной конструкции. Он долго и упорно занимался гимнастикой,

Тренировался и благодаря этому к концу войны вернулся в армию. Он

Служил инспектором в школе военных пилотов и даже, как говорилось в

заметке, "порой рисковал подниматься в воздух на своем аэроплане". Он

был награжден офицерским "Георгием" и успешно служил в русской военной

Авиации, пока не погиб в результате катастрофы.

Мересьев прочел эту заметку раз, другой, третий. Немножко

Напряженно, но, в общем, лихо улыбался со снимка молодой худощавый

Поручик с усталым волевым лицом. Вся палата безмолвно наблюдала за

Алексеем. Он поерошил волосы и, не отрывая от статейки глаз, нащупал

Рукой на тумбочке карандаш и тщательно, аккуратно обвел ее.

- Прочел? - хитровато спросил Комиссар. (Алексей молчал, все еще

Бегая глазами по строчкам.) - Ну, что скажешь?

- Но у него не было только ступни.

- А ты же советский человек.

- Он летал на "фармане". Разве это самолет? Это этажерка. На нем

Чего не летать? Там такое управление, что ни ловкости, ни быстроты не

Надо.

- Но ты же советский человек! - настаивал Комиссар.

- Советский человек, - машинально повторил Алексей, все еще не

Отрывая глаз от заметки; потом бледное лицо его осветилось каким-то

Внутренним румянцем, и он обвел всех изумленно-радостным взглядом.

На ночь Алексей сунул журнал под подушку, сунул и вспомнил, что в

Детстве, забираясь на ночь на полати, где спал с братьями, клал он так

Под подушку уродливого корноухого медведя, сшитого ему матерью из

Старой плюшевой кофты. И он засмеялся этому своему воспоминанию,

Засмеялся на всю палату.

Ночью он не сомкнул глаз. Тяжелым сном забылась палата. Скрипя

Пружинами, вертелся на койке Гвоздев. С присвистом, так, что казалось,

Рвутся у него внутренности, храпел Степан Иванович. Изредка

Поворачиваясь, тихо, сквозь зубы постанывал Комиссар. Но Алексей

Ничего не слышал. Он то и дело доставал журнал и при свете ночника

смотрел на улыбающееся лицо поручика. "Тебе было трудно, но ты

Все-таки сумел, - думал он. - Мне вдесятеро труднее, но вот увидишь, я

тоже не отстану".

Среди ночи Комиссар вдруг стих. Алексей приподнялся и увидел, что

Лежит он бледный, спокойный и, кажется, уже не дышит. Летчик схватил

Колокольчик и бешено затряс им. Прибежала Клавдия Михайловна,

Простоволосая, с помятым лицом и рассыпавшейся косой. Через несколько

Минут вызвали ординатора. Щупали пульс, впрыскивали камфару, совали в

Рот шланг с кислородом. Возня эта продолжалась около часа и порой

Казалась безнадежной. Наконец Комиссар открыл глаза, слабо, еле

заметно улыбнулся Клавдии Михайловне и тихонько сказал:

- Извините, взбулгачил я вас, а без толку. До ада так и не добрался

И мази-то от веснушек не достал. Так что вам, родная, придется в

Веснушках щеголять, ничего не поделаешь.

От шутки всем стало легче на душе. Крепок же этот дуб! Может,

Выстоит он и такую бурю. Ушел ординатор - скрип его ботинок медленно

Угас в конце коридора; разошлись сиделки; и только Клавдия Михайловна

Осталась, усевшись бочком на кровати Комиссара. Больные уснули, но

Мересьев лежал с закрытыми глазами, думая о протезах, которые можно

Было бы прикреплять к ножному управлению в самолете хотя бы ремнями.

Вспомнил он, что когда-то, еще в аэроклубе, он слышал от инструктора,

Старого летчика времен гражданской войны, что один коротконогий пилот

Привязывал к педалям колодочки.

"Я, брат, от тебя не отстану", - убеждал он Карповича. "Буду, буду

летать!" - звенело и пело в голове Алексея, отгоняя сон. Он лежал

Тихо, закрыв глаза. Со стороны можно было подумать, что он крепко

Спит, улыбаясь во сне.

И тут услышал он разговор, который потом не раз вспоминал в трудные

Минуты жизни.

- Ну зачем, зачем вы так? Это же страшно - смеяться, шутить, когда