Сейчас, ему бы сейчас, знаешь что, Василиса, ему бы сейчас куриного

супчику похлебать! О! Вот ему что надо. Это бы его сейчас к жизни

Подбодрило. Вот Партизаночку бы твою, а?..

Но старушечий голос, резкий и неприятный, с испугом перебил:

- Не дам! Не дам и не дам, и не проси, черт ты старый! Ишь! И

говорить об этом не смей. Чтобы я Партизаночку мою... Супчику

похлебать... Супчику! Вон и так эва сколько натащили всего, чисто на

свадьбу! Придумал тоже!

- Эх, Василиса, совестно тебе, Василиса, за такие твои бабьи слова!

- задребезжал тенорок старика. - У самой двое на фронте, и такие у

тебя бестолковые понятия! Человек, можно сказать, за нас вовсе

покалечился, кровь пролил...

- Не надо мне его крови. За меня мои проливают. И не проси, сказано

- не дам, и не дам!

Темный старушечий силуэт скользнул к выходу, и в распахнувшуюся

Дверь ворвалась такая яркая полоса весеннего дня, что Алексей невольно

зажмурился и застонал, ослепленный. Старик кинулся к нему:

- Ай ты не спал, Алеха? А? Ай слышал разговор? Слышал? Только ты

Ее, Алеха, не суди; не суди, друг, слова-то ее. Слова - они что

Шелуха, а ядрышко в ней хорошее. Думаешь, курицы она для тебя

пожалела? И-и, нет, Алеша! Всю семью ихнюю - а семья была большущая,

Душ десять, - немец перевел. Полковником у нее старший-то. Вот

Дознались, что полковникова семья, всех их, окромя Василисы, в

Одночасье в ров. И хозяйство все порушили. И-их, большая это беда - в

ее-то годы без роду-племени остаться! От хозяйства от всего оказалась

у ней одна курица, значит. Хитрая курица, Алеша! Еще в первую неделю

Немцы всех курей-уток переловили, потому для немца птица - первое

лакомство. Все - "курка, матка, курка!". Ну, а эта спаслась. Ну просто

артист, а не курица! Бывало, немец - во двор, а она - на чердак и

Сидит там, будто ее и нет. А свой войдет - ничего, гуляет. Шут ее

Знает, как она узнавала. И осталась она одна, курица эта, на всю нашу

Деревню, и вот за хитрость за ее вот эту самую Партизанкой мы ее и

Окрестили.

Мересьев дремал с открытыми глазами. Так привык он в лесу. Деда

Михайлу молчание его, должно быть, беспокоило. Посуетившись по

землянке, что-то поделав у стола, он опять вернулся к этой теме:

- Не суди, Алеха, бабу-то! Ты, друг любезный, в то вникни: была она

Как старая береза в большом лесу, на нее ниоткель не дуло, а теперь

Торчит, как трухлявый пень на вырубке, и одна ей утеха - эта самая

Курица. Чего молчишь-то, ай заснул?.. Ну, спи себе, спи.

Алексей спал и не спал. Он лежал под полушубком, дышавшим на него

Кислым запахом хлеба, запахом старого крестьянского жилья, слушал

Успокаивающее пиликанье сверчка, и не хотелось ему шевелить хотя бы

Пальцами. Было похоже, что тело его лишено костей, набито теплой

Ватой, в которой толчками пульсирует кровь. Разбитые, распухшие ноги

Горели, их ломило изнутри какой-то тягостной болью, но не было сил ни

Повернуться, ни пошевелиться.

В этой полудреме Алексей воспринимал жизнь землянки клочками, точно

Это была не настоящая жизнь, а на экране мелькали перед ним одна за

Другой несвязные, необыкновенные картины.

Была весна. Беглая деревня переживала самые трудные дни. Доедали

Последние харчишки из тех, что успели в свое время позарывать и

Попрятать и что тайком по ночам выкапывали из ям на пепелищах и носили

в лес. Оттаивала земля. Наспех нарытые норы "плакали" и оплывали.

Мужики, партизанившие западнее деревни, в Оленинских лесах, и раньше

Нет-нет хоть поодиночке, хоть по ночам наведывавшиеся в подземную

Деревеньку, оказались теперь отрезанными линией фронта. От них не было

Ни слуху ни духу. Новая тягота легла на и без того измученные бабьи

Плечи. А тут весна, тает снег, и надо думать о посеве, об огородах.

Бабы бродили озабоченные, злые. В землянке деда Михайлы то и дело

Вспыхивали между ними шумные споры с взаимными попреками, с

Перечислением всех старых и новых, настоящих и выдуманных обид. Гомон

Порой стоял в ней страшный, но стоило хитроумному деду подкинуть в эту

Гомонящую кашу злых бабьих голосов какую-нибудь хозяйственную мыслишку

- о том, не пора ли, дескать, послать ходоков на пепелище глянуть:

Может, уже отошла земля, или не подходящ ли ветерок, чтобы проветрить

Семена, проклекшие от душной земляночной сырости, - как сразу же гасли

Эти ссоры.

Раз дед вернулся днем и довольный и озабоченный. Он принес зеленую

травинку и, бережно положив ее на заскорузлую ладонь, показал Алексею:

- Видал? С поля я. Отходит земля-то, а озимь, слава тебе господи,