Судьба этого летчика поразила баб, и, пока сани тащились по опушке,

Медленно приближаясь к подземной деревне, затеялся спор: у кого жить

Алексею?

- У меня землянка суха. Песок-песочек и воздух вольный... Печура у

Меня, - доказывала маленькая круглолицая женщина с бойко сверкавшими,

Как у молодого негра, белками глаз.

- "Печура"! А живет-то вас сколько? От одного духа преставишься!..

Михайла, давай ко мне, у меня три сына в красноармейцах и мучки

малость осталось, я ему лепешки печь стану!

- Нет, нет, ко мне, у меня просторно, вдвоем живем, места хватит;

Лепешки тащи к нам: все равно ведь ему, где есть. Уж мы с Ксюхой его

обиходим, у меня лещ мороженый есть и грибков белых нитка... Ушицу

Ему, суп с грибами.

- Где ж ему ушицу, он одной ногой в гробу!.. Ко мне его, дядя Миша,

у нас корова, молочко!

Но Михайла подтащил сани к своей землянке, находившейся посередине

Подземной деревни.

...Алексей помнит: лежит он в маленькой темной земляной норе;

Слегка чадя, потрескивая и роняя искры, горит воткнутая в стену

Лучина. В свете ее видны с нар стол, сколоченный из ящика от немецких

Мин и утвержденный на вкопанном в землю столбе, и чурки около него

Вместо табуреток, и тонкая, по-старушечьи одетая женщина в черном

Платке, наклонившаяся к столу, - младшая сноха деда Михайлы Варвара, и

Голова самого старика, повитая седыми негустыми кудрями.

Алексей лежит на полосатом тюфяке, набитом соломой. Накрыт он все

Той же бараньей шубой, состоящей из разноцветных заплат. От шубы

Приятно пахнет чем-то кислым, таким обиходным и жилым. И хотя все тело

Ноет, как побитое камнями, а ноги горят, точно к ступням приложены

Раскаленные кирпичи, приятно лежать вот так неподвижно, зная, что

Никто тебя не тронет, что не надо ни двигаться, ни думать, ни

Стеречься.

Дым от камелька, сложенного на земле в углу, стелется сизыми

Живыми, переливающимися слоями, и кажется Алексею, что не только этот

Дым, но и стол, и серебряная голова деда Михайлы, всегда чем-то

Занятого, что-то мастерящего, и тонкая фигура Вари - все это

Расплывается, колеблется, вытягивается. Алексей закрывает глаза.

Открывает он их, разбуженный током холодного воздуха, пахнувшего в

Дверь, обитую дерюжкой с черным немецким орлом. У стола какая-то

Женщина. Она положила на стол мешочек и еще держит на нем руки, точно

колеблясь, не взять ли его обратно, вздыхает и говорит Варваре:

- Манка это... С мирного времени для Костюньки берегли. Не надо ему

Теперь ничего, Костюньке-то. Возьмите, кашки вот постояльцу своему

Сварите. Она для ребятишек, кашка-то, ему как раз.

Повернувшись, она тихо уходит, овеяв всех своей печалью. Кто-то

Приносит мороженого леща, кто-то - лепешки, испеченные на камнях

Камелька, распространяющие по всей землянке кислый теплый хлебный

Парок.

Приходят Серенька с Федькой. С крестьянской степенностью Серенька

снимает в дверях с головы пилотку, говорит: "Здравствуйте вам", -

Кладет на стол два кусочка пиленого сахара с прилипшими к ним крошками

Махры и отрубей.

- Мамка прислала. Он полезный, сахар-то, ешьте, - говорит он и

Деловито обращается к деду: - Опять на пепелище ходили. Чугунок

Откопали. Два заступа не больно обгорелые, топор без топорища.

Принесли, сгодится.

А Федька, выглядывая из-за брата, жадно смотрит на белеющие на

Столе кусочки сахара и с шумом втягивает слюну.

Только уже гораздо позже, обдумывая все это, Алексей сумел оценить

Приношения, которые делались ему в селении, где в эту зиму около трети

Жителей умерло от голода, где не было семьи, не похоронившей одного, а

То и двух покойников.

- Эх, бабы, бабы, цены вам, бабы, нет! А? Слышь, Алеха, говорю -

Русской бабе, слышь, цены нет. Ее стоит за сердце тронуть, она

Последнее отдаст, головушку положит, баба-то наша. А? Не так? -

Приговаривал дед Михайла, принимая все эти дары для Алексея и снова

Берясь за какую-нибудь свою вечную работенку: за починку сбруи,

Пошивку хомутов или подшивку протоптавшихся валенок. - И в работе,

брат Алеха, она, эта самая баба, нам не сдает, а то и тю-тю! - гляди,

обставит мужика-то на работе! Только язык этот бабий, ох, язык!

Заморочили мне, Алеха, эти самые чертовы бабы голову, ну просто

Навовсе заморочили. Как Анисья-то моя померла, я, грешный человек, и

подумал: "Слава те господи, поживу в тишине-покое!" Вот меня бог и

Наказал. Мужики-то наши, кои остались в армию непозабратые, все при