ГЛАВА IV. О новом назначении, которое министр дал Жиль Бласу

 

Я тоже очень тяжело перенес гибель Лукресии, и так мучила меня совесть

за мое соучастие в этом деле, что, считая себя обесчещенным (несмотря на

высокий ранг любовника, чьей страсти мне пришлось содействовать), я решил

навсегда отказаться от роли меркурия. Я даже сообщил министру о своем

отвращении к ношению кадуцея и просил его употреблять меня на другие дела.

- Сантильяна, - сказал он мне, - деликатность твоих чувств меня радует,

и если ты такой честный малый, то я дам тебе занятие, более подходящее для

твоего благонравия. Вот в чем дело: выслушай внимательно тайну, которую я

собираюсь тебе доверить. За несколько лет до моего возвышения, - продолжал

он, - случай однажды привел мне на глаза даму, которая показалась мне

такой статной и красивой, что я приказал лакею последовать за ней. Я

узнал, что она - генуэзка, по имени донья Маргарита Спинола, которая живет

в Мадриде с доходов от своей красоты; мне даже донесли, что Франсиско де

Валеакар, алькальд королевского двора, человек состоятельный, старый и

женатый, сильно тратится на эту прелестницу. Это донесение, которое должно

было бы внушить лишь презрение к ней, напротив, пробудило во мне мощное

желание разделить ее милости с Валеакаром. Мне пришла эта прихоть, и,

чтобы ее удовлетворить, я прибег к посреднице в любовных делах, у которой

хватило ловкости вскоре устроить мне тайное свидание с генуэзкой, за

каковым последовало еще несколько, так что мой соперник и я за свои

подарки пользовались одинаково радушным приемом. Возможно, что был у нее

еще какой-нибудь поклонник, столь же счастливый, как и мы. Как бы то ни

было, Маргарита, принимая столь сложно переплетающиеся ухаживания,

неожиданно сделалась матерью и произвела на свет мальчика, честь рождения

коего она приписывала каждому из своих любовников в отдельности. Однако ни

тот, ни другой, не имея возможности похвастаться тем, что он отец этого

ребенка, не пожелали его признать. Таким образом, генуэзка была вынуждена

кормить его плодами своих любовных похождений, что она и делала в течение

восемнадцати лет, а затем, скончавшись, оставила своего сына без денег и,

что хуже всего, безо всякого образования. Вот эту тайну, - продолжал

министр, - я и хотел тебе открыть, а сейчас сообщу тебе о великом замысле,

который я выносил в душе. Я хочу извлечь из неизвестности этого бедного

ребенка и, перебросив из одной крайности в другую, признать его своим

сыном и вознести на вершину почестей.

Услышав этот сумасбродный проект, я не мог молчать.

- Как, сеньор, - вскричал я, - возможно ли, чтобы ваша светлость

возымела столь странное намерение? Простите мне этот эпитет; он вырвался у

меня из преданности к вам.

- Ты найдешь, что оно вполне благоразумно, - поспешно подхватил он, -

когда я изложу причины, меня к сему побудившие: я вовсе не хочу, чтобы мои

родичи по боковым линиям стали моими наследниками. Ты скажешь, что я еще

не в таком возрасте, чтобы потерять всякую надежду иметь детей от графини

Оливарес. Но всякий сам себя лучше знает. Скажу тебе только, что у химии

нет таких средств, к которым бы я не обращался, чтобы вновь стать отцом, -

и все тщетно. Итак, если судьба, возмещая природный недостаток, дарит мне

ребенка, чьим отцом я, может быть, являюсь на самом деле, то я и усыновляю

его. Это - дело решенное.

Увидев, что министр крепко забрал себе в голову это усыновление, я

перестал противодействовать, зная, что он человек, способный скорее

сделать глупость, чем отступиться от своего мнения.

- Теперь все дело только в том, - добавил он, - чтобы дать воспитание

дону Энрике-Филиппу де Гусман, ибо это имя он, по моему желанию, должен

носить перед всем светом, прежде чем получит ожидающие его титулы (*207).

Тебя же, дорогой Сантильяна, я избрал, чтобы руководить этим воспитанием;

я полагаюсь на твой ум, на твою привязанность ко мне: ты позаботишься о

его штате, о приискании ему различных учителей, словом, о превращении его

в законченного кавальеро.

Я попытался было уклониться от занятия этой должности, указав

графу-герцогу на то, что мне не пристало воспитывать молодых дворян,

поскольку я никогда не занимался таким делом, требующим больших знаний и

нравственных качеств, чем я могу предъявить. Но он прервал меня и зажал

мне рот, сказавши, что во что бы то ни стало желает видеть меня гувернером

этого приемыша, которого он предназначает для отправления высших

государственных должностей. Итак, я приготовился занять это место, чтобы

угодить светлейшему сеньору; а он, в награду за такую любезность, увеличил

мой маленький доход рентою в тысячу эскудо с командорства Мамбра, которую

он мне выхлопотал или, вернее, пожаловал сам.