Я читаю и пишу по-английски, но до сих пор мечтаю на амхарском языке.

Ханна Горис

Быть писателем в семье, в которой говорят на нескольких языках, очень сложно – мои близкие любят что я пишу, но, мне кажется, я пишу не для них.

Первый свой язык изучения – амхарский, я учила под пристальным руководством моей бабушки. Именно этот официальный язык Эфиопии (второй наиболее распространенный Семитский язык после арабского) сплотил меня с ней, и до сих пор, как живая связь, соединяет разговоры моей большой семьи. Мы в тысячах милях друг от друга, разделенные океанами и паспортами. Но когда мы созваниваемся, именно амхарский язык передает нашу любовь через море.

Слова формируют образ того мира, который я вижу, они показывают как я преодолеваю проблему, как я расслабляюсь. Они дают мне спокойствие, порядок и структуру. Я писала еще до того, как узнала, что авторам платят (по крайней мере, в теории), чтобы понять смысл грохота.

Но, как дочь американского происхождения из эфиопских и эритрейских иммигрантов, слова, которые я знаю лучше всего, на английском. Грамматика, которую я с большей готовностью могу подчинить своей воле, - это то, что я выучила в американских школах под поверхностным руководством учителей, настаивающих на том, чтобы язык дочери-иммигранта был достойным. Классический литературный канон, который я употребляла в детстве – книги, возглавляющие списки рекомендаций, та литература, для авторов которых, английский всегда является утверждением, никогда не подвергается сомнению. Но иногда я все еще мечтаю на амхарском языке. Когда мои чувства самые глубокие и трудные для понимания, они берут яркие образы Амхарики.

Когда я вернулась в Эфиопию впервые за 10 лет в январе этого года, мой молодой двоюродный брат, Кидус, смотрел на меня с широко раскрытыми глазами и волнением. Он сказал мне, что знает, что я писательница - он видел мои статьи в Facebook и читал их все. Он остановился на мгновение, прежде чем снова взглянуть на меня - тихая вина появилась там, где раньше было только волнение. Он сказал мне тихим голосом, что прочитал мою работу, хотя и не совсем все понимал. Легкое обвинение и недопонимание повисло в воздухе. Его глаза прямо-таки говорили: «ты пишешь по-английски; ваши статьи не для меня».

Для писателя в диаспоре выбор языка для создания чреват. Суданско-американская поэтесса София Эльхильо называет себя «языковым предателем», пишущим по-английски (а не по-арабски). Кубино-американский писатель Густаво Перес Фирмат, который пишет на английском и испанском языках, сказал на радио: «У меня такое чувство, что я не владею ни одним из них... Слова подводят меня на обоих языках».

Я наткнулась на двуязычный блюз Переса Фирма, книга стихов 1995 года, спустя 10 лет после ее выпуска. Как первокурсница средней школы, влюбленная в литературу, но только начинающая любить поэзию, я увидела себя отражением в его задумчивой медитации о диаспоре:

Тот факт, что я

пишу вам

на английском,

уже показывает то, что я

хотела бы сказать.

Моя тематика:

как пояснить вам,

отсутствие такого признака

как принадлежности к английскому,

и вовсе получается

что ни к чему я не принадлежу.

Действительно, я никогда не знаю, какой язык использовать при объяснении. Английский самый простой; я словно плаваю в нем каждый день. Но английский не тот язык, на котором я люблю говорить. Амхарский густой и сладкий; это занимает время, катящееся с моего языка. Но я больше не могу читать или писать на амхарском языке - алфавит, висящий над моей кроватью, более декоративен, чем дидактичен. Тигринья Эритреи полна, и ее трудно зафиксировать. Даже моя мать, чья семья родом из северной части Эфиопии в районе Тигрея и на границе с Эритреей, не говорит на языке тигринья. Поэтому я сижу в промежутках и пересечениях, пытаясь сплести смысл в языке, времени и пространстве.

Меня поддерживают работы художников и писателей, которые внедряют свои самые настоящие концепции «я» в свои произведения на любом языке (языках). Меня поддерживают их произведения на любом языке (языках),в которых они могут показать сложности историй, которые они должны рассказать.

Я видела африканских писателей, которые перепрофилировали колониальные языки, чтобы использовать критику тех режимов, которые принесли эти звуки на континент, а такие латино-американские авторы, как Юно Диас, отказываются выделять испанский, чтобы обозначить иностранность.

Я знаю, что могу обратиться к этим и другим авторам-иммигрантам за знаками сопротивления и переосмысления границ английского языка как языка, документирующего опыт иммигрантов. В те моменты, когда английский не выдерживает силу наших историй, мы отправляем нашу работу домой, и любовь наших семей в конечном итоге выходит за рамки языкового барьера.

№ 80