Я читаю и пишу на английском, но до сих пор язык моих мыслей – анхарский

Ханна Гиоргис

Довольно трудно быть писателем в мультилингвистической семье: близкие ценят, что я занимаюсь литературной деятельностью, но на их взгляд, я пишу не для них.

Первым языком, которым я овладела под чутким руководством любящей бабушки, был амхарский. Государственный язык Эфиопии (второй по популярности среди языков семитской группы после арабского) объединял нас, он все еще остается связующим звеном в общении нашей большой семьи. Между нами тысячи миль, мы разделены океанами и границами, но когда мы звоним друг другу, лишь амхарский язык способен передать наши чувства.

Слова формируют мое представление о мире, путях преодоления проблем, способах расслабления. Они служат мне утешеньем, вносят порядок и покой. Я пишу с тех пор, как узнала, что писателям платят (по крайней мере в теории), чтобы хоть как-то придать смысл своему творчеству.

Однако как рожденная в Америке дочь семьи иммигрантов из Эфиопии и Эритреи лучше всего я знала английский. Исключительно быстро покорилась мне грамматика, которую я изучала в американских школах под формальным руководством учителей, параллельно стремящихся адаптировать мой язык ребенка из семьи переселенцев. Классические литературные каноны, усвоенные мной еще в детстве, а также книги, до сих пор занимающие лидирующие позиции в перечне рекомендаций – все в духе белых писателей, для которых английский всегда был предикатом, не подлежащим сомнениям. Но иногда в мысленных рассуждениях я все еще использую амхарский. Если мои чувства слишком глубоки и не поддаются выражению, они приобретают яркие образы амхарского языка.

Когда я впервые за 10 лет вернулась в Эфиопию этим январем, мой юный кузен Кидас смотрел на меня широко раскрытыми глазами и с радостью в сердце. Он рассказал, что знает о моем занятии – видел статьи на Facebook и все их прочитал. Затем он вдруг замолчал на секунду, перед тем как снова взглянуть на меня, и в его глазах появилась скрытая вина, хотя до этого было лишь воодушевление. Легкий укор повис в воздухе: ты пишешь на английском, твои статьи не для меня.

Для писателя из общины мигрантов выбор языка своего творчества не прост. Сафия Эльхилло, суданско-американская поэтесса, называет себя «предателем языка» за то, что пишет на английском (а не арабском). Густаво Перес Фирмат, кубино-американский писатель, который творит и на английском и на испанском, как-то признался в эфире NPR: «У меня возникает ощущение, что я свободно не владею ни одним языком... Слова подводят меня в обоих».

Я наткнулась на «Двуязычный Блюз» Переса Фирмата – сборник стихотворений 1995 года – через 10 лет после его издания. Едва перешедшая в среднюю школу, влюбленная в литературу, но только начинающая постигать поэзию я увидела свое отражение в его глубоких размышлениях о диаспоре:

То обстоятельство,

 что обращаюсь я к вам

на английском,

уже искажает суть того,

что мне хотелось бы донести.

Цель моя –

 вам объяснить,

что принадлежать английскому я не смею,

 как, впрочем, ничему.

Более того, я всегда испытывала затруднения, какой язык использовать, когда мне нужно объясниться. Английский – легче всего, c ним я сталкиваюсь ежедневно, но расположения не испытываю. Амхарский – тягучий и мелодичный; слова не спешат сорваться с языка. Однако я больше не могу ни читать, ни писать на амхарском – алфавит, висящий над кроватью, скорее элемент декора, чем дидактика. Тигринья, полноценный язык Эритреи, сложен для понимания. Даже моя мать не говорит на нем, хотя ее семья родом из северной области эфиопского региона Тыграй, граничащей с Эритреей. Пытаясь найти связь между языком, временем и пространством, я запуталась в несоответствиях и смешениях.

Меня вдохновляют работы писателей и авторов, которые вносят черты самобытности в свои произведения, на каком бы языке(ах) они не творили, на любом из языков они способны уловить целостную картину истории, какую хотели бы рассказать.

Я встречала африканских писателей, видоизменяющих колониальные языки с целью привлечения внимания к критике истинного режима, что в итоге достигало континента, и латинских авторов, например, Джуно Диаса, который отказался использовать Испанский в качества признака «иностранности».

Знаю, что могу использовать примеры этих и других писателей-иммигрантов в качестве моделей переосмысления и противостояния ограничениям английского как языка, транслирующего творчество иммигрантов. В те моменты, когда английский неспособен передать глубину наших историй, мы посылаем творения «домой» хотя бы устно, а любовь наших семей в конечном счете преодолевает любые языковые барьеры.

№ 305