Тинное знание будет обязывать к мужественному выбору и к реальным поступкам. Когда этого мужества и готовности со- вершать поступки нет, то «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман».

Есть основания подозревать, что сегодня не обходится без некоторого молчаливого соглашения между обманщика- ми и обманутыми. Обманщики не только скрывают истину, они нередко и шантажируют истиной, давая понять, что у нее лицо Горгоны. Разве В. Жириновский не пугал истиной, когда говорил самой массовой думской фракции, что ей по- везло, когда она не набрала конституционно необходимого числа голосов для процедуры импичмента? Он явно намекал на то, что у власти в запасе был готов отнюдь не конституци- онный ответ, если бы угроза стала реальной. Сколько раз и до и после того мы убеждались, что наша «демократия» — это улыбка шантажиста, готовая смениться оскалом, если мы заявим, что шантажу не поддаемся.

Что же нужно, чтобы наша чувственность стала мужест- венной и взыскала истины, а не виртуальных ухищрений и иллюзий? Как нарушить молчаливый консенсус между об- манщиками и обманываемыми, по-видимому, лежащий в основе самой большой фальсификации нашего века — из- вращения самой природы информационной революции?

Я склоняюсь к достовернейшей из всех гипотез — к тому, что чувственность, взыскующую истины, а не обмана, фор- мирует религиозная вера. Только она дает нашей чувствен- ности мужество и готовность открыться правде. Здесь лежит глубочайший парадокс культуры: для готовности восприни- мать объективную истину нужна вера; таким образом, ве- рующий тип сознания является социокультурной базой нау- ки как фальсифицируемого типа знания.

Постмодернистская пропаганда многозначности — того знания, которое уклоняется от вердиктов опыта, свидетель- ствует о последней, завершающей стадии процесса секуля- ризации. Модерн воевал с религиозной верой, но его куми- ры — прогресс, равенство, свобода сами свидетельствовали о превращенных формах религиозной веры и религиозного вдохновения. Когда это вдохновение иссякло, в культуре

А. С. Панарин

Стала исчезать способность говорить «да» и «нет», — способ- ность к различающей двузначной логике. Именно в этом пункте и стал двоиться образ современного информацион- ного общества; отныне становится неясным, идет ли речь о дальнейшем превращении науки в непосредственную произ- водительную силу — локомотив реального прогресса, или — о конструировании виртуальной реальности, способной дать символическое удовлетворение нашей податливой чувствен- ности.

В первом случае речь идет о семантике прогресса — ре- альных превращениях нашей жизни, измеряемых объектив- ными мерками достатка, достоинства и свободы. Во вто- ром — о семиотике прогресса, манипуляции его знаками и символами. В наше безрелигиозное время появилось слиш- ком много слабых натур, готовых согласиться на символи- ческую удовлетворенность — лишь бы не пришлось долго ждать и прилагать реальные усилия. В глубине души они ра- зуверились в человеческом богоподобии и не верят в свое бо- госыновство. Отсюда — страх, что с ними может случиться все, что угодно, и потому не стоит рисковать, мужественно отвечать на вызовы, требовать реального, а не символичес- кого. Чтобы заново полюбить реальность и возыметь муже- ство смотреть ей в глаза — привлекая для этого истинное на- учное знание, — людям требуется вера.

На Западе ее источники давно иссякли. Поэтому грядет поворот к Востоку. С учетом этого мы формируем новый об- раз интеллигенции, мобилизуя для этого культурологичес- кие и геополитические интуиции.

Подлинная интеллигенция сегодня имеет свое сердце на Востоке, а разум — на Западе. Восток дает ей веру и жертвен- ность во имя поруганной справедливости. Запад рациональ- ность в ее самом современном оснащении. Защитить инфор- мационное общество в его подлинном значении — в борьбе с виртуальными извращенцам», адептами нефальсифицируе- мого знания — можно только так, соединив веру и знание. Вера дает нашей слабой чувственности готовность воспри- нять объективное знание и не поступиться им в ситуации принятия ответственных решений.

Искушение глобализмом 357

Глава третья

ВОЗМОЖЕ Н Л И ГРАЖДАНСКИЙ КОНСЕНСУС В УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛЬНОГО МИРА?

ИТОГИ XX ВЕКА: ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОГО ЧЕЛОВЕКА

Наше время стало «моментом истины» во многих отно- шениях. И, может быть, главным из них является то, которое касается понятия буржуазии как субъекта богатства и субъ- екта истории. Эпоха между окончанием двух войн — Второй мировой войны и холодной войны — сформировала поколе- ние, у которого сложился совершенно особый образ буржуа- зии, непохожий на тот, что был у предшествующих поколе- ний. В первой части книги6 9 уже говорилось о реабилитации буржуазии М. Вебером, аргументы которого весьма пригоди- лись постсоветским реформаторам и либералам, отметив- шим свою победу над коммунизмом. Но для реабилитации буржуазии столь же многое сделали Дж. Кейнс и те, кто сле- довал ему в практической социально-экономической поли- тике, — создатели «великого общества» в Америке и соци- ального государства в Западной Европе. Наблюдатели гото- вого итога всех этих усилий в разных странах мира — сюда входило и советское поколение периода хрущевской оттепе- ли — стали воспринимать буржуазию совсем не так, как обе- щали марксистские учителя классового подхода. На них сни- зошло небывалое благодушие: им показалось, что тот урезо- ненный буржуа, законопослушный социальный партнер и исправный содержатель социального государства, олицетво- ряет саму природу буржуа как «естественного человека» про- светителей.

Либеральный «естественный человек» восторжествовал над «классовым человеком» марксизма, и это торжество про- должалось до самого 1998 года, когда, как пишут наблюдате- ли, «произошел наиболее серьезный вызов свободной ры- ночной экономике после окончания «холодной войны»70.