Ростов-Дон — Хамышки, 20–23 августа 1948 года

Со времени моей последней поездки в Кавказский заповедник прошло два года. Как там сейчас? Чем живут и дышат его работники, как он восстанавливается и растет в послевоенную сталинскую пятилетку?

И вот я опять в пути. В семь часов утра пассажирский самолет, стремительно пробежав по широкой ровной площадке, отрывается от накренившейся на миг земли и уносит нас в безоблачное небо. За чертой города, внизу, под нами, блеснул стальной широкий меч Дона.

Дальше стелются степи Донщины, без края и границы, все расчерченные, как огромная карта, на прямоугольники колхозных и совхозных полей. Хлеба уже убраны, и прямоугольники, окрашенные в нежные зеленоватые и серебристо-серые тона испещрены вдоль и поперек вытянутым в нитку светлым пунктиром. На обоих концах прямоугольников тонкой спиралью узорятся закругления борозд, оставленных трактором на поворотах при пахоте.

От встречных скирд и построек (их видно сверху только в два измерения) в неоглядной степи ложатся густые черные тени. Пейзаж внизу кажется как будто двойным: плоские прямоугольники и квадраты построек, плоские, круглые и овальные зеленые пятна деревьев и черные их отражения, по которым только и можно судить, что их оригиналы — дома и деревья.

Лиловые ленты, разветвления и спирали между акварельным разноцветьем жнивья и пастбищ — грейдерные и проселочные дороги и перекрестки.

И снова река, но уже другая. Кривые синие шашки крутых и узких излучин ее просекают путь в щедрой поросли лугов, деревьев и плавней. По ее берегам, в зелени садов, белеют там и здесь вольно раскинувшиеся колхозные станицы. Это Кубань.

Самолет пролетает над рекой. Ровно через час десять минут, нырнув раз-другой в воздушную яму и вновь накренив землю, самолет опускается на аэродроме.

Вскоре я опять поднимаюсь в воздух на открытом бипланчике «ОП». Встречный ветер усиливается, режет лицо и изрядно болтает утлую воздушную лодку. Но легкий четырехкрылый аэроплан, ни на секунду не сбиваясь с курса, идет упрямо к цели. Вот уже проплыли подо мной и скрылись кривые лезвия Кубани, просторные луга и поля кубанской долины. Начались волнообразные подъемы кудрявых лесных предгорий. Бипланчик минует их и летит над светлой широкой поймой реки Белой.

Далеко впереди на фоне синего неба чуть выделяются зигзаги Главного Кавказского хребта.

Самолет пересекает проложенное вдоль поймы железнодорожное полотно, реку и, сделав круг, снижается и бодро прыгает, как кузнечик, по аэродрому.

…Следующим вечером я выехал поездом до станции Хаджох и отсюда на поляну Гузерипль, где находится управление заповедника.

Со мной едет заместитель директора и секретарь партийной организации Кавказского заповедника Николай Феофанович Федоренко — член Тульского райкома партии и депутат Хамышинского сельсовета. С ним я уже встречался в Тебердинском заповеднике накануне войны. Он был тогда директором заповедника. Во время оккупации Теберды гитлеровцами Федоренко воевал против фашистских захватчиков в партизанском отряде, действовавшем в скалистых ущельях Гуначхира и Домбая. Вместе с ним была и вся его семья: жена Наталья Степановна, семилетний сын Олег и четырехлетняя дочь Лиля. Первый бой с фашистами партизаны вели в альпийском лагере ЦДК на Гуначхире… Под вражеским огнем и бомбежками с воздуха не раз до пояса в ледяной воде они переходили вброд бурные горные реки. В этом же партизанском отряде находились научные работники заповедника, и среди них — бывший старший лесничий Кавказского заповедника Владимир Николаевич Степанов, командовавший одной из групп партизанского отряда, его жена Зоя Владимировна Ломакина, по мирной своей специальности энтомолог, и комсомолка Мария Валентиновна Курапова — охотовед.

…Остановившись под вечер в Хамышках, мы ужинали. Стукнула дверь, и в комнату вошел одетый в синий, военного покроя костюм юноша. На голове его была такого же цвета фуражка, сдвинутая на затылок. Из-под нее выбивался чуб темных волос. По живому, смелому блеску глаз, косоватому разлету почти черных бровей и какой-то особенно открытой улыбке я узнал старшего сына Якова Лукьяновича Бородавкина — Николая. Только он стал взрослей, шире в плечах и груди по сравнению с тем, как он выглядел при нашей встрече два года назад.

Я спросил у него о младшем брате, учившемся в офицерской школе.

— Игорь кончил школу. Он теперь в Берлине, — ответил Николай, — а я, как видите, все здесь, инвалид… Но родных гор не забываю. Притягивают они меня к себе, зовут. Вот в августе прошлого года я ходил проводником с ростовским геологом Михайловым по Березовой на Чугуш. Забрались в самые кручи и камень. Вы знаете, какие там скалы! В одном месте Михайлов чуть по погиб: сорвался при переходе через расщелину с отвесной стены, а внизу — прямо бездна. Чудом задержался, и мы с коллектором успели втащить его наверх.

Когда поднялись на вершину Чугуша — это было, помню, седьмого августа, мы увидели в альпике множество туров, и серн. Они мирно паслись. Вдруг в присколках повыше раздался рев вроде оленьего, только иной все же — грубый. Следом с присколков показался барс. Дымчато-серого цвета, толстоголовый, с широкой кошачьей мордой, коротколапый. Хвост его, с полметра длиной, был вытянут, как палка. Барс быстро спустился широкими прыжками.

Туры растерялись от его рева, заметались бестолку. Барс прыгнул в середину стада, схватил молодого туренка и унес его в скалы. Все это происходило метрах в полутораста от нас, не больше. Мы были без оружия и немедленно ушли оттуда.