Я даже не знал, что почувствовал, когда Гарри вернулся. Неловкость? Он перевел ее в какую-то безобидную плоскость, едва не ткнув мне указательным пальцем в переносицу.

– Ты…

Я поспешно снял очки и спрятал их в карман. Зрение испортилось у меня довольно давно. После чтения я часто начинал испытывать головную боль, но считал ее привычным следствием нервной работы, тем более что по-прежнему мог разглядеть шпаргалку даже на дальней парте. Увы, колдомедика, который меня лечил, нельзя было игнорировать, в отличие от Помфри, и он все же диагностировал у меня дальнозоркость, причем разную для каждого глаза, так что в специальных очках я выглядел очень нелепо и одевал их только когда предстояла долгая работа с документами. Не из тщеславия. Просто мешала непривычная тяжесть на переносице.

Поттер тихо фыркнул, потом начал хохотать.

– Это действительно весело?

Он кивнул. Мне нравился этот жест, решительный и одновременно беззаботный. В Гарри было так много интересных противоречий, но ни одна черта его характера не могла стать линией, связывающей его шальную юность с моей усталой зрелостью. Красной ниткой, что его ко мне привяжет.

– Очень. – Я уже пожалел, что задал вопрос. Ответив на него, он снова покраснел и мне очень захотелось провести рукой по его щеке, но пальцы дрожали и дыхание непривычно перехватывало, а значит, я утратил всякое право на его тепло. – Купил тебе подарок на день рождения.

Гарри достал из кармана уменьшенный сверток и поставил его на пол. Взмах палочкой – и его предлог вернуться, завернутый в алую подарочную бумагу, начал выглядеть так внушительно, что занял четверть свободного пространства моей гостиной.

– Даже боюсь открывать.

– Зря. Классная штука. – Он сам сорвал упаковку.

Насчет его представлений о прекрасном я готов спорить. Трудно представить более уродливую медную модель солнечной системы, к тому же мне казалось, что сейчас в этой комнате находятся два человека, совершенно равнодушных к астрономии, но Поттер снова совершил движение кистью, и нас словно проглотило волшебство. Мне казалось, что я сижу в кресле в самом сердце вселенной. Звезды мерцают надо мной и подо мной, спешат куда-то кометы, тянется, сверкая россыпью небесных осколков, Млечный путь, а иллюзия крохотного метеорита врезается мне в лоб и, зачем-то растревожив мысли, заставляет отпрянуть в сторону и обернуться, следя за тем, как она продолжает движение.

– Я просто влюбился в это, – признался Поттер, поглаживая рукой Юпитер.

– Очень красиво. – Это действительно так.

– Сначала, когда продавец мне это показал, я подумал о том, какие мы все крохотные в масштабах целой галактики. Для нее все наши переживания совершенно незначительны, так, может, просто на них забить? Ненавидишь ты кого-то, любишь, или просто человек тебе нравится, или ты не знаешь, что чувствуешь к нему, в мире ведь от этого ничего не изменится. – Он улыбнулся. – Так не проще ли не заставлять себя отвечать на эти вопросы? Если я всего лишь… Что-то даже меньшее, чем песчинка. – Поттер вздохнул. – Я, конечно, пытался вообразить себе атом или молекулу, но ничего не получилось. Знаешь, что я тогда сказал себе?

– Нет.

– Меня много.

Я невольно усмехнулся.

– Ты всегда отличался завышенной самооценкой.

Он кивнул.

– Ну, зато вернул свое заслуженное «ты», а не это твое: «Вы хотя бы живите».

– Разве я это сказал?

Он упрямо нахмурился.

– Говорю, как понял. Мне не нравится быть песчинкой, Северус. Люди бывают очень сложными. Иногда они как планеты, со своим характером и норовом. Порой даже становятся целыми системами, где каждое небесное тело – это чувство или желание, и то, как они выстраиваются в определенное мгновение жизни, определяет, что с ней будет дальше.

Он прошелся по моей вселенной и своевольно передвинул Сатурн. Конечно, все это не более чем иллюзия, но меня завораживал его самоуверенный вандализм. Почему раньше я ненавидел в Поттере отсутствие веры в судьбу и предопределенность? Это ведь так прекрасно – чувствовать себя сильнее обстоятельств и законов логики, не уважать даже древних богов, противопоставляя им свою волю. Гордыня? Нет. Воля, которой я никогда в полной мере не обладал. Сила, способная менять историю и даже траекторию движения небесных тел.

– Я хочу семью, не такую, как у кого-то, а свою собственную. Мне нравится, как живут Уизли, я всегда завидовал Рону почти черной завистью. Мне хотелось не денег в банке, а некрасивых свитеров домашней вязки и посыпанного сахарной пудрой печенья. Такое не продадут в магазине, уж слишком небрежно оно сделано, даже если нарезано одинаковыми формами. Когда-то у меня были простые мечты, хватило бы и слепого подражания чужому счастью, но потом все изменилось. Я перестал чувствовать себя в достаточной безопасности для простого и понятного благополучия.