ОТВЕТ: Когда к нам придет любовь? Это действительно трудно понять, потому что это не имеет отношения к пониманию.

Георгий Гурджиев никогда не говорил о любви за всю свою жизнь. Он не написал ни строчки о любви. Однажды ученики крепко насели на него: "Вы никогда не говорили ничего о любви. Почему вы не говорите о любви? Скажите хоть несколько слов".

Гурджиев сказал: "Для таких, как вы, любовь невозможна. Пока вы не узнаете любовь, все, что я скажу, останется непонятым". Он со­брал все свои чувства о любви в одно предложение. Он сказал: "Если вы можете любить, вы можете быть; если вы можете быть, вы можете действовать; если вы можете действовать, вы есть". Потом: "Не принуждайте меня больше, я мало, что смогу доба­вить".

Любовь обычно невозможна. Любовь — это... для таких, какие вы есть, любовь — она невозможна. Вы не можете любить, потому что, прежде всего, вас нет; вы только думаете, что вы есть.

Вы не едины, вас толпа. Как вы можете любить? Одно "я" влюбляется, другое ничего об этом не знает. Одно "я" говорит, что любит, дру­гое в то же время думает о ненависти, третье уже погрузилось в ненависть.

Вас целая толпа внутри; вы не кристаллизовавшееся целое, вы не еди­ны. А любить может только тот, кто един.

Любовь — это не отношение. Любовь — это состояние существа. То, что вы называете любовью, не есть любовь. Вот почему это происхо­дит: чем больше вы уходите внутрь, тем меньше, вам кажется, в вас любви, потому что названное вами любовью, ею не было. Она была поддельной, ненастоящей. Она относилась к личности, ми­ру лжи, поддельному.

Когда вы погружаетесь внутрь, вы уходите от личности. Вы уходите от чувства, о котором ваша личность думала, что это любовь. Не бойтесь. Ложь отбросить хорошо, потому что, когда ложное от­брошено, появляется настоящее. Вскоре, когда вы укоренитесь в глубине, появится совсем другая любовь. Но тогда она не будет необходимостью. Тогда она не будет желанием. Тогда она не бу­дет отношением. Вы будете любовью, это станет просто свойст­вом вашего существа. И тогда вкус у этого совсем другой. Тогда любовь никак не создаст ограничений. Тогда вы в необусловлен­ном. Тогда ваша любовь — это просто способ существования. Вы сидите с любовью. Вы стоите с любовью. Вы двигаетесь с любо­вью. Вы смотрите с любовью. Тогда все, что вы делаете, имеет свойство любви.

Случилось так: хасидский Мастер странствовал со своими учениками. Они вошли в караван-сарай и остановились там на ночь. Поутру хозяин караван-сарая подал завтрак и чай. Когда они пили чай, хозяин вдруг упал к ногам Мастера, плача и смеясь одновремен­но.

Ученики были ошеломлены. Откуда он узнал, что этот человек — Мас­тер? Это было секретом, и ученикам было велено никому не от­крывать, кто Мастер. Мастер странствовал тайно. Кто открыл тайну хозяину караван-сарая? Ученики встревожились. Узнали: никто не рассказывал, никто даже не говорил с этим человеком.

Мастер сказал: "Не удивляйтесь. Спросите его сами, как он узнал ме­ня. Никто не говорил ему; он узнал".

Вот они обратились к хозяину: "Мы распознать не можем. Мы даже со­мневаемся, просветленный он или нет. А мы прожили с ним много лет. Все же иногда возникает подозрение. Как ты узнал?"

Тот ответил: "Я подавал чай и накрывал на стол тысячам людей. Я ви­дел тысячи людей, но никогда не встречал человека, который с такой любовью, такой глубокой любовью глядел бы на чайную чашку. Я не мог не узнать. Я знал всевозможных людей, отправ­лявшихся отсюда — миллионы людей, но я ни разу не видел, ни одного, смотрящего на чайную чашку с такой любовью, как смот­рят на возлюбленную".

Это, должно быть, был совершенно особенный человек, существо пол­ное любви. Иначе, кто смотрит на чайную чашку с такой любо­вью?

Чашка есть чашка. Ею пользуются. Это предмет обихода. На нее не смотрят с любовью. На самом деле, даже на жену не смотрят с любовью. Она тоже предмет обихода, чашка, которой пользуются и отбрасывают. На мужа не смотрят с такой любовью. Муж — это средство.

Любовь возможна, когда все приходит к концу. Тогда даже чашка ста­новится возлюбленной. Любовь — это не отношение; любовь — это аромат, возникающий в вас, когда вы пришли домой. До этого можно говорить о любви, можно мечтать о любви, можно писать прекрасные стихи о любви, но вы не узнаете, что это такое.

Не бойтесь. Ложь отбросить хорошо, потому что, когда ложное отбро­шено, появляется настоящее. Вскоре, когда вы укоренитесь в глу­бине, появится совсем другая любовь. Но тогда она не будет необ­ходимостью.

Пытайтесь войти в себя. Будет много трудностей, потому что ваша любовь начнет исчезать. Ее никогда там не было, так что, хоро­шо, что ложное исчезает. На самом деле оно не исчезает, вы толь­ко начинаете понимать, что это ложно.

Ее никогда не было. Вы обманывали себя. Когда она исчезла полно­стью, когда ваша индивидуальность отделена от вашей личности, когда, то, что вы принесли в мир, отделено от всего того, что дало вам общество, когда вы обнажены, и все одежды сняты, возникает новая любовь. Это то, что Иисус называет Бог.

Иисус говорит: "Бог есть любовь". Ваша любовь не что иное, как ад. Она никогда не была Богом. Она даже не была небом. Она могла обещать небо, но оказывалась адом. А Иисус сказал: "Бог есть любовь". Эта любовь возникает только тогда, когда вы достигли своей глубочайшей сердцевины.

Надо оставить ложное, чтобы достичь настоящего. Надо оставить тьму, чтобы достичь света. Надо оставить смерть, стать настоя­щим, подлинно живым. Это цена, которую надо платить. Но вы так эгоистичны, вы цепляетесь. Вы чувствуете: "Если эта любовь исчезнет, я стану пуст". И "я" создает проблему: "Может быть, все не так. Пусть это будет не так. Что-то там есть, чем "я" может кор­миться".

Как-то король почувствовал жажду. Он сказал придворным: "У меня сухо во рту". Он мог просто сказать: "Я хочу пить", — но король есть король, у них все по-своему. Слишком обычно сказать: "Я хочу пить". И он сказал: "У меня сухо во рту".

Его слуги тут же побежали на рынок. Они думали и выясняли, что де­лать, если сухо во рту. Конечно, они и не подумали принести про­стой воды — такое не годится королю. И они принесли мягчитель­ное масло.

Король выпил. Горло смягчилось, но стало еще хуже: вкус был ужас­ный, тошнило.

"Что вы наделали?" — спросил он. — "Конечно, в горле уже не сухо, но мне еще хуже, чем раньше".