И вот наш совет пустыннику: пребывай в сей молитве, и она покажет тебе весь путь ко спасению, как придти к Богу.

Она покажет тебе смущением сердца, его болезнию и тяготою, что ей вредно и к спасению неполезно, также покажет светло радостным состоянием души, когда правильно течешь ты по пути своему. Она есть духовный свет, который померкает при малейшем допущении чего-либо неугодного Богу, но ярко сияет блистаниями неугасимого радования, когда право стоишь ты пред Богом; чистыми хранишь помыслы свои и во святыне содержишь чувства сердца своего и зришь Бога – Создателя своего во святилище души своей. Следовательно, живя в пустыне, всякому из нас необходимо нужно всем усердием и крепостию сил своих внимать внутренней Иисусовой молитве, и она, как путеводная звезда, незаблудно поведет нас к пристанищу вечного спасения.

Если пустынник будет чужд умного делания, то есть занятия Иисусовой молитвою, то он, по слову святого Серафима Саровского: «есть обожжённая головешка» и осудится больше всех людей, как взявший на себя высокое звание пустынника, оказался негодным. Поэтому все пустынники необходимо должны быть делателями Иисусовой молитвы, опытны в ней, могущие всякому вопрошающему сказать все, касающееся ее производства.

И, стало быть, пустыня не для всех, а только для избранников, кои предварительною жизнию достаточно подготовились ко внутренней с Богом жизни.

Имея их в виду, а еще более себя, и оставили мы сию похвалу ей, чтобы в минуты и часы расслабления и душевного обуревания, читая ее, могли вливать бодрость в души свои; великодушно, радостно и смело терпеть ее лишения, тяготу и подчас мучительное уныние – эту смерть души и адское мучение. И так, призвавши на помощь Всесильного Бога и Его Всепречистую Матерь, начинаем песнь свою в похвалу Кавказской пустыне из чувств, какие переживали мы, по лишении ее, выехавши на краткое время в Российские пределы.

Глава 35.

Мои чувства по лишении пустыни

Когда пришлось мне, по причине выезда в Россию, лишиться пустыни, тогда только познал я ее небесное достоинство, несравненную красоту и сокрытую в ней полноту истинной жизни, которая течет в ней многоводными реками чистейшего наслаждения – в возвышенных чувствованиях сердца и во святых помышлениях ума.

Тогда, по лишении, пустыня показалась мне селением Божиим и райским Едемом, из него же изгнан был Адам, преслушания ради, и как он сидел тогда, прямо Рая, в горести сердца и оплакивая свою наготу, рыдая, говорил: Раю, мой Раю, красный Раю!, – так и я, сидя на вокзале или поездах железной дороги, или же плывя по морю на пароходах, окруженный молвою и бурями житейского моря, воздвизаемого напастей страстями, вспоминал время жизни своей, проведенной в пустыне, – и оно казалось мне покрытым лучами райского блаженства. И я говорил в неисповедимом страдании сердца слова многострадального Иова: кто мя устроит по месяцам прежних дней, в нихже мя Бог храняще, якоже егда светишеся светильник Его над главою моею, егда светом его хождах во тьме (Иов.29,2-3). Тогда в сердце моем протекали потоки небесной радости и райского блаженства – когда, проживая в пустыне, ел я небесную манну и пил воду жизни из приснотекущего Источника – Христа Сына Божия, содержа в уме и сердце Его пребожественное и великолепное Имя, и причащался я в это время высшей жизни, и ясно зрел зарю вечного спасения, чего и знаку нет во всем теперь меня окружающем.

Итак, стало быть, добровольно упал я с неба на землю, из блаженного состояния в мучительное, из духовной жизни в плотскую – рассеянную.

И когда проходил я стогнами града, или же ехал экипажем, то море суеты было вокруг меня, и каждое чувство души было поражаемо и оглушаемо тяжкими впечатлениями, как будто ударами страшного молота. Все двигалось, спешило вперед быстрым и неудержимым стремлением. На всем движении народном лежала мертвящая, похоронная пелена, ледяным холодом проницающая душу и все ее силы, приводящие в состояние смертности. И, конечно, это было отсутствие всякой разумности, а тем более духовности. Это было владычество суеты и жизни века сего. В этой удушающей атмосфере дух мой чувствовал себя скованным железными цепями, и я, действительно, переживал адово мучение, потому что всякое мое к Богу движение было подавляемо, всевозможными гласами ликующей суеты, как подавляется водою огонь.

Вот именно из этого состояния ясно виделось мне и что такое есть пустынная жизнь, хотя, конечно, не для всех, но кто, живя в ней, развил в своей душе внутреннее чувство духа, которым слышится голос природы, вещающей величие Божие, и кто раскрыл в своей душе способность слухом сердца внимать присутствию Божию настолько близкому к нам, насколько близко к нам наше дыхание. В этом ощущении Божества дух наш приобщается вечного живота и слышит свое безсмертие, что и дает ему испытывать те возвышеннейшие мгновения внутренней жизни, которые и делают нам пустыню на столько любезною, что все в ней телесное страдание делается почти нечувствительным.