Стас молчал, не двигаясь с места, и это подстегнуло Костю.

- Я пришел извиниться, - быстро произнес он. - Я свалял полнейшего дурака, и знаю, что ничего нельзя исправить, но... Я хочу, чтобы ты знал: я бы хотел, чтобы можно было повернуть время вспять. Правда. Вот и все. Я, оказывается, тоже извиняться не умею. Стас, я себя так чувствую... Ты не простишь, но... Может, тебе будет легче знать, что я, оказывается, потерял куда больше, чем предполагал. И от этого так погано... Тебе ствол вернуть? Я могу зарядить даже...

Стас не произнес ни звука, только внимательно смотрел, не желая принимать услышанное. Вернуть все? Да кому оно нужно... Память нельзя стереть, предательство нельзя загладить извинениями. Но, может быть, можно простить? Если очень хочется.

Костя, казалось, истолковал его молчание по-своему. Он вздохнул, повел плечами, словно пытаясь освободиться от невидимых глазу пут, и кивнул.

- Ясно. Я пойду, Стас. Прости, всю твою выпивку я выкинул...

Закрыв за ним, Стас глухо выругался и от всей души шарахнул кулаком по двери, вымещая злость. Голова тут же отозвалась вспышкой невыносимой боли, и он, поморщившись, прижался лбом к холодному косяку. Какого черта?

Горло драло сушняком, снова захотелось выпить - чего угодно, хотя бы воды, и Стас, вернувшись на кухню, открыл кран и долго смотрел на прозрачную струю. Пустой, раздраженный алкоголем желудок отреагировал на первый глоток спазмом, но Стасу удалось справиться с собой. Он жадно глотал сырую воду, чувствуя, как с ней возвращаются силы, и становится легче дышать. А потом выпрямился и снова, будто видя все в первый раз, огляделся по сторонам.

В квартире было пусто и тихо, только теперь тишина не давила, а убаюкивала. И Стас, решив оставить размышления на завтра, завалился спать - трезвый, впервые за последние недели.

Утром в его дверь позвонили. Стас, не так давно проснувшийся, вышел в коридор и, прежде чем взглянуть в глазок, помедлил, надеясь... На что? Он и сам не знал, а может, не хотел признаваться себе. Один взгляд, и Стас шумно выдохнул, узнав своего гостя. Радость тут же смешалась с разочарованием.

- Димыч, - произнес он, отпирая дверь и делая шаг навстречу. Высокий, под два метра ростом, мужчина, не растерявший в свои почти сорок густых вьющихся волос, подошел к нему и порывисто, крепко обнял, заключая в поистине медвежьи объятья.

- Хреново выглядишь, Стасик, - сообщил ему Димка уже на кухне, сидя за столом, уставленным нехитрой закуской. Стас криво усмехнулся и мрачно покосился на стакан с минералкой, добытой из недр холодильника. - Будто ты пил, не просыхая, не меньше месяца.

- Я и пил, - оскалился Стас, чувствуя себя гаже некуда. - И еще бы не отказался.

- Нет уж, - тряхнул головой Димка, сразу став похожим на медведя.

"Мы ведь его так и звали - Медведь, - вспомнилось Стасу. - Только он с его силищей и мог допереть меня тогда. И ведь не бросил... А имел все права на это, после той грызни-то... Дурак-человек, медведь одним словом".

- Нет уж, - повторил тот. - Ты мне трезвый и дееспособный нужен. Вот.

Он порылся в карманах и выудил оттуда визитку, которую выложил на стол и подтолкнул к Стасу. Тот посмотрел на нее с вялым интересом.

- Охрана? - усмехнулся он. - А вы, Дмитрий Алексеевич Дягерев, стало быть, директор? Очень оригинальное продолжение службы в органах. Думаешь, я буду сторожить супермаркеты? Иди ты к черту, Димочка.

- А тренировать моих ребят? - нисколько не смутившись, поинтересовался Дягерев. - Бойцов найти - раз плюнуть, а вот грамотного командира им... Мне очень такой нужен, Стас. Позарез просто. Подумай. Если что решишь - позвони мне.

Он поднялся, демонстрируя необычную для своих габаритов грацию, сразу выдававшую в нем человека непростого, тренированного, и неожиданно улыбнулся.

- Почему-то мне кажется, что ты позвонишь.

В ванной из зеркала на него смотрел постаревший, обрюзгший мужчина с одутловатым лицом. Стасу стало противно. Он быстро сбросил одежду на пол и забрался в душ, а потом остервенело тер себя мочалкой, пытаясь отмыться от невидимой, но явственно ощущаемой грязи. И вместе с утекавшей в канализацию водой, он будто избавлялся от невыносимой тяжести, придавливающей его к земле. Становилось легче.

Первым делом он позвонил матери, едва не расплакавшейся от звука его голоса.

- Я забираю Антона, - сказал он, и ему никто не возразил. - У нас... дорога тут не достроена. Надо бы закончить.