Билет 35. Работа Ю. Хабермаса «Отношения между жизненным миром и системой в условиях позднего капитализма»

Юрген Хабермас — выдающийся немецкий социолог, представитель второго поколения франкфуртцев. На формировании его демократических и вместе с тем критических убеждений сказался послевоенный оптимизм, связанный с надеждами на быстрое и окончательное преодоление последствий фашизма, и разочарования по поводу того, что в общественном развитии не проявили себя гуманистические тенденции.

В работе «Отношения между системой и жизненным миром в условиях позднего капитализма» Хабермас использует концепцию взаимодействия жизненного и системного миров для того, чтобы доказать недостатки марксисткой интерпретации позднего капитализма и особенно государственного вмешательства, массовой демократии и государства всеобщего благоденствия, а также роли культуры. Теория кризисов, сформулированная только в экономических терминах (как в марксизме), по мнению Хабермаса, несостоятельна. Здесь обнаруживается противоречие между демократией и капитализмом: «Нормативный смысл демократии сводится к следующей теоретической формуле: интегрированные в системы сферы действия должны функционировать, не нарушая целостности жизненного мира, т. е. сферы действия должны занимать подчиненное положение по отношению к социальной целостности... Внутренняя логика системы капитализма сводится к следующей теоретической формуле: системно интегрированные сферы действия должны, если потребуется, функционировать даже ценой технизации жизненного мира». Напряженные отношения между капитализмом и демократией, обусловленные конкуренцией между двумя противоположными принципами социальной интеграции, с помощью парадокса описывает К. Оффе: «Капиталистические общества отличаются от всех других обществ не способом собственного воспроизводства, т. е. согласованности принципов целости и системности общества, но тем, что эта основная для всех обществ проблема решается одновременно двумя логически взаимоисключающими способами: полным вычленением, т. е. приватизацией производства, и его политизацией или обобществлением. Обе стратегии перекрещиваются и обоюдно нейтрализуются. В результате система неизменно сталкивается с дилеммой: она должна абстрагироваться от нормативных правил действия и смысловых отношений субъектов и в то же время не в состоянии сделать этого. Политическая нейтрализация сфер труда, производства и распределения утверждается и опровергается одновременно». Этот парадокс Хабермас выражает и с помощью следующего примера: партии, если они приходят к власти или хотят ее сохранить, должны одновременно завоевать доверие масс и частных инвесторов. Оба императива сталкиваются прежде всего в общественно-политической сфере, где автономия жизненного мира должна быть защищена от действий административной системы.

Жизненный мир не только вступает в противоречие с системным, но и подавляется им: «Политическая система обеспечивает лояльность масс как конструктивным, так и селективным способом. В первом случае — выдвигая проекты социальных программ на государственном уровне, во втором — исключая из публичных дискуссий определенные темы и сообщения. Взаимодействием этих переменных объясняются существенные расхождения между символическими презентациями позиций политических элит и реальными процессами принятия решений в рамках политической системы. Этому соответствует и вычленение роли избирателя, к которой, в общем, и свелось участие в процессах политического управления. Принятое в результате выборов решение определяет в целом только персоналии руководящего состава, а его мотивы оказываются за пределами дискурсивного контекста, воздействующего на волеизъявление. Такой механизм нейтрализует возможности политического участия, которые в правовом отношении открыты для гражданина государства».

Хабермас демонстрирует, как поздний капитализм по-своему использует относительное расхождение между системой и жизненным миром. Классовая структура, перемещенная из жизненного мира в систему, теряет свою исторически конкретную форму. Неравное распределение социальных благ теперь отражает структуру привилегий, которые нельзя больше объяснять исключительно классовым положением. Прежние источники неравенства, конечно, сохраняются.

Также Хабермас пишет о «возросшей и вместе с тем ставшей одновременно нейтральной ролью гражданина и искусственно раздутой ролью клиента», где «роль клиента облегчает груз последствий институционализации отчужденного модуса участия, так же как роль потребителя облегчает тяжесть отчужденного труда». Таким образом, подобная ситуация не вписывается в марксистскую модель и по выражению Хабермаса «приводит марксистов в раздражение».

Более того, в позднекапиталистическом обществе структуры рационализированного жизненного мира все больше утрачивают возможности для формирования идеологии. Но говорить о «конце идеологии», считает Хабермас, еще не приходится, поскольку такими обществами найден «какой-то функциональный заменитель идеологических построений». На место позитивной задачи удовлетворения определенной потребности в идеологическом обосновании выдвинулось негативное требование подавить в зародыше любые попытки создать целостную идеологическую интерпретацию. Мир жизни всегда конституируется в форме глобального знания, интерсубъективно разделенного между членами общества. Таким образом, приемлемой заменой отсутствующих ныне идеологий может быть попросту то обстоятельство, что повседневные знания, появляющиеся в целостной форме, остаются рассеянными или, по крайней мере, никогда не достигают такого уровня артикуляции, когда только одно знание может быть принято как имеющее силу в соответствии со стандартами современной культуры.

Вывод из всего вышесказанного: Таким образом, считает Хабермас, теория позднекапиталистического овеществления, переформулированная в терминах системы и жизненного мира, должна быть дополнена анализом культурного модерна, который идет на смену устаревшей теории классового сознания. Вместо того чтобы заниматься критикой идеологии, этот анализ должен объяснить культурное обнищание и фрагментацию повседневного сознания. Вместо того чтобы гнаться по теряющемуся следу революционного сознания, он должен исследовать условия воссоединения рационализированной культуры и повседневной коммуникации, зависящей от жизненно важных традиций.