Конец изгойства и рассказы моей фуражки

"Нас кругом подстерегает случай

То он, как образ неминучий,

То ясность Божьего лица..."

Так писал Блок. В этих словах глубокий смысл. Этот феномен случая на каждом шагу сопутствует нашей жизни. Но и память людская – тоже не менее удивительный феномен. Человек легко забывает «призрак неминучий», но помнит все те эпизоды, в которых случай ему благоприятствовал. Все мрачное однажды уходит куда-то в небытие, а остается все радостное, а тем более, юмористическое. И это, в принципе тяжелое повествование о моем изгойстве, которое, что греха таить, наложило тягостный отпечаток на всю мою жизнь – во всяком случае, на молодость, я хочу закончить одним юмористическим эпизодом. Он тоже прошел не без следа в моей жизни и, в какой-то степени, завершил годы изгойства.

Лётный состав полка, в который я был направлен после окончания Академии, комплектовался из лётчиков гражданской авиации. Это были отличные пилоты и штурманы, но.... они были обмундированы уже по стандартам военного времени. А, поскольку я приехал в полк из Академии и считался кадровым офицером, то и обмундирование у меня было соответствующим. А, главное – у меня была фуражка с «крабом» – довоенная авиационная офицерская фуражка, едва ли не единственная на полк. Остальные ходили в пилотках «хб-бу» – хлопчато-бумажные, бывшие в употреблении. Фуражка – это был мой признак, по которому, меня можно было выделить из числа других офицеров, как красная фуражка дежурного по перрону отличала его от остальных железнодорожников. Ибо количество звёздочек на погонах было не видно – все ходили в комбинезонах. Когда моего старшину Елисеева спрашивали – где найти инженера, то он лаконично отвечал:" На еродроме, в фуражке и сусам". Признак однозначный: командир полка усов не носил, хотя тоже ходил в фуражке.

Так вот, она, эта фуражка была не только предметом зависти, но и вожделения. Можно ли представить себе боевого лётчика, с кучей орденов, звенящих на его гимнастерке – тогда все их носили, который идет на свидание с девицей, имея на голове пилотку – эту самую хб-бу ? Оказывается можно, но с трудом, но только не девице, с которой должен встречаться мой лётчик – это ей недоступно. Вот и приходит ко мне какой-нибудь герой – причем настоящий герой, считающий свой героизм, свою ежедневную игру со смертью, естественным, повседневным делом и говорит: «капитан, одолжи фуражечку на вечерок». Ну разве я мог ему отказать? Но просто так, давать фуражку тоже не хотелось. «Бери, но потом расскажешь – ну прямо, всё как есть!» Ответ положительный и лаконичный.

Ну вот и ходила на свидания моя фуражка. У кого-то она сидела на макушке, у другого сползала на нос, но ходила и, как правило, с успехом – на то мои друзья и были герои. А потом бесконечные рассказы. Вероятнее всего с некоторыми преувеличениями – герои должны всюду быть героями! Но всякий раз занимательные.

Так вот, однажды, через много лет, во время летнего отпуска мне пришла в голову мысль написать книгу с таким заглавием «рассказы моей фуражки». Память мне их сохранила более чем в достатке для того, чтобы написать хороший том. Но вот найдется ли издательство способное переварить такие рассказы – мне в это не верилось. Впрочем это было тогда; теперь это все уже тоже не проблема – печатают даже понографию Миллера! Были бы деньги.

А рассказал я эту историю вот почему.

Когда я отдавал фуражку кому-нибудь из моих друзей, а потом слушал рассказ о её похождениях, от моего чувства изгоя уже ничего не оставалось. Я становился как все, членом единого братства. Вот здесь, среди этих ребят, я был полностью излечён от жившего внутри меня ощущения ущербности. И никогда не ощущал себя столь полноценным сыном своего народа, как тогда на фронте, среди молодых, здоровых русских и украинских парней, с которыми жил одной жизнью.

Вот какие они были эти мои друзья, ходившие на свидания в моей фуражке.

Пашка Анохин – однофамилец знаменитого летчика испытателя – летал фотографировать порт Пиллау. Без прикрытия истребителей. Были ранены и штурман и стрелок. Самого пуля пощадила, но не пощадила самолет. И все же он привел его на аэродром и привез необходимые фотографии. Вот он какой:

Машина шла, не слушаясь руля,

Мотор дымил и поле опустело.

Над головами с хлопьями огня

Последний раз призывно проревела.

И, накренясь на правое крыло,

В последний раз громадой многотонной,

Закрыв заката бледное стекло,

Зарылась в снег в ста метрах от бетона.

А через час, играя пистолетом,

Разбитым пулей только-что в бою,

Шутя за рюмкой рассказал об этом

Как будто знал заранее судьбу.

И он тоже ходил в моей фуражке, как и я сам!

Значит и я такой же как они!