III. «Посвящается его святейшеству»

Вечерело. Сумрак сгущался в маленькой комнатке, заваленной: книгами, рукописями, чертежами. Из окна виднелись остроконечные крыши, колокольни и башенки старинного города Франкфурта. Слышно было, как лодочники перебранивались на Майне.

Джордано Бруно быстро ходил взад и вперед по этой комнате, а Чьотто, сгорбившись, сидел в глубоком кожаном кресле, с грустью глядя на этого молодого еще ученого, которого и он, Чьотто, знавший по пальцам всех мудрецов, древних и новых, считал настоящим ученым.

— Я поеду, Чьотто! — наконец воскликнул Бруно. — Честное слово, я поеду. Я хочу в Италию. Мне надоели эти скитания. Я не верю… Не хочу верить, что там на родине меня ждет гибель. Гибель в прекрасной стране… Гибель под кровом нашего синего итальянского неба… Нет, это невозможно, этого быть не может. Ну скажи, Чьотто, разве можно погибнуть в Италии?

Чьотто вздохнул.

— Если притаиться на ночь неподалеку от моста Вздохов, синьор Бруно, то почти наверное услышишь вдруг всплеск воды в канале. И это не рыбы плещутся, синьор Бруно… Это торжествует правосудие святого Марка… Это казненного бросают в воду, синьор Бруно. Казненного или умершего в темнице… Ах, синьор Бруно, глубоки подземелья дворца наших дожей и туда никогда не заглядывает то солнце, которое вы так любите…

— Знаю. Все это я знаю, Чьотто… Но мало ли что… Не все же погибают… Ведь ты жив и невредим.

Чьотто усмехнулся.

— Синьор Бруно, я не писал этих книг. Если наш папский нунций, Людовик Таберна, остановит меня на мосту и скажет мне, что Коперник лжец, я только скажу аминь, приму благословение и пойду дальше. А вы что скажете?

Бруно ничего не ответил и опять стал ходить по комнате.

— А вы начнете доказывать, что Коперник прав, — продолжал Чьотто, — вы, пожалуй, еще назовете лжецом самого папского нунция. А тогда что?.. Кстати, теперь инквизиция выдумала новый способ спасать души грешников, вернее, новый способ уничтожать их тело. Приговоренного кладут на доску, которая сама лежит на двух гондолах. Гондолы выезжают в лагуну и там разъезжаются. Доска падает в воду, а с нею и тело грешника. Грешник связан по рукам и по ногам и на шее у него камень. Происходит это ночью, синьор Бруно, когда вся Венеция поет и играет на гитарах и виолах… Может быть, падая в лагуну, грешник слышит ту самую мелодию, под которую он столько раз в жизни пел, плясал, признавался в любви… Ах, синьор Бруно, в нашей дивной стране в самом деле сердце бьется очень легко… но так же легко может оно вдруг и перестать биться…

Бруно внезапно остановился.

— Чьотто! Вы меня не будете презирать?

— Я вас? Презирать?

Бруно достал с полки рукопись.

— Смотрите.

Чьотто приблизил к рукописи свои близорукие глаза, так что почти коснулся пергамента своим крючковатым длинным носом.

— «О семи свободных искусствах», — прочел он.

— Теперь переверните страницу.

Чьотто перевернул страницу.

— Посвящается… его святейшеству… гм… папе… Клименту Восьмому.

Книгопродавец отложил в сторону рукопись и потупился.

— Презираете меня? — спросил Бруно.

Чьотто встал.

— Синьор Бруно, я был бы последним псом, если бы осмелился презирать вас. Вы хотите жить, синьор Бруно, хотите увидеть родные города и дороги. Для этого вам нужно помириться с папой… Синьор Бруно, миритесь, приезжайте к нам, становитесь добрым католиком… Я буду печатать ваши сочинения.

После ухода Чьотто Бруно долго в раздумьи стоял у окна. Окно выходило на юг. Там, за этими крышами, Италия. Далеко, очень далеко… А в Италии либо жизнь, либо смерть. Здесь ни жизни, ни смерти.

Бруно отошел от окна и стал с грустью перебирать свои произведения. Вот «Светильник», комедия, где высмеял он суеверных людей своего времени; вот «Ноев ковчег», тоже комедия, направленная против католиков… Эти обе вещи писал он еще в Неаполе, в милом Неаполе, из которого тогда он так мечтал убежать… А вот они, его старые юношеские стихи. Вот то, которое, бывало, твердил он. сидя в своей темной келье.

Хочу взлететь во что бы то ни стало.
Я в высь стремлюсь, но лишь взлетаю я,
Меня опять влечет земля моя.
Я падаю, как древний сын Дедала.

Как давно все это было! Где то теперь Рибелло?

А вот «Тени идей» с почтительным посвящением: «Его королевскому величеству королю французов Генриху Третьему». А его королевское величество Генрих Третий давно гниет в могиле, зарезанный доминиканцем.

А вот они, книги, из-за которых Бруно попал в список страшнейших еретиков, даже ересиархов — основателей новых ересей.

«О причине начала всего и едином», «Изгнание торжествующего животного», «Тайное учение пегасского коня с присоединением такого же учения силенского осла», «О героическом энтузиазме»…

Сколько огня, сколько крови, сколько сил вложил он в эти книги! С священной ненавистью к тупоумию писал он их… Как радовался, слыша негодующие крики дураков, невежд и трусов…

И вот теперь: «посвящается его святейшеству»…

Бруно побледнел, и кулаки его судорожно сжались. «Его святейшеству»…

Старуха-служанка вошла в этот миг в комнату.

— Уже почти совсем темно, господин профессор, — сказала она, — а вы не зажигаете огня… и холодно у вас в комнате.

Она высекла огонь кремнем и с помощью трута зажгла свечи в тяжелых бронзовых подсвечниках. Затем, взяв одну из них, она подпалила груду бумаг, сваленных в комнате. Огонь весело заиграл, грызя толстую бумагу.

— Так-то будет лучше, — сказала старуха, сунув в камин еще три полена, — ишь, как затрещали.

И она вышла, критически оглядев пыльную комнату, которую Бруно не слишком часто позволял убирать. Он не любил, чтоб его книги перекладывали с места на место.

Огонь разгорался и в трубе загудело.

Бруно не мог оторваться и все глядел на эти живые, гибкие легкие язычки пламени. Вот они мгновенно, шутя, пожрали какую-то бумажонку, вот с напряженным усердием забегали по краям толстого картона. На секунду огонь как-то потускнел, словно собирался с силами. Но вот какое-то движение произошло среди бумажной груды, и вдруг она вспыхнула вся ярким пламенем, и языки заметались, толкая друг друга, и сноп искр улетел в темную трубу. Бруно дрожащей рукой взял рукопись, посвященную папе. Он подошел к камину…

Почему не остаться ему всегда во Франкфурте? Здесь его никто не преследует. Имя Бруно уж прославилось по всей Европе. Оно уже, несомненно, перейдет в историю. Оно не может теперь умереть. Это имя чисто и незапятнано. Это имя человека смело бросившего вызов мраку и не побоявшемуся борьбы. Неужели же позорить это имя книгой, которой сводится на-нет вся борьба? Джордано Бруно и вдруг… «посвящается его святейшеству». Что скажут потомки? И Бруно бросил в камин тяжелую тетрадь. Она бухнула в пламя и сразу почти притушила его. Она казалась теперь черным квадратом, осененным огненным сиянием. А Италия? Солнце? А море? Бруно вдруг наклонился и вырвал у пламени рукопись. Цепкие языки пристали к ней и не хотели отпускать. Они куснули Бруно за палец. Он задул их, превратив в смрадный дым, и пососал обожженный пален. Только слегка опалились края последних страниц… Пусть лучше в веках будет опозорено имя Бруно, но зато сам он будет жить так, как ему хочется. Довольно этой вечной борьбы. Все равно истина рано или поздно будет признана всеми. Стоит ли погибать ради нее? Стоит ли ради нее губить себя? Обожженный палец сильно болел. Как здорово жжется проклятое пламя! Бруно помахал рукою. Он вспомнил сказание о древнем римлянине Муции Сцеволе, который, чтобы доказать врагам храбрость римлян, положил на огонь свою руку. Рука горела, а Муций спокойно беседовал с вражеским вождем, в глазах которого был страх. Приятно, наверное, было Муцию видеть этот страх. Сжечь руку. Когда и палец обжечь так больно, почти нестерпимо больно.

— Нет, надо жить, жить.

Бруно положил на стол рукопись.

Когда утром служанка принесла ему завтрак, она нашла его спящим в кресле у стола. А на столе было много бумажонок, исписанных ровными строчками. Старуха знала, что так пишет странный профессор свои стихи…

Но старуха не понимала по-итальянски, да и вообще не умела читать. Для нее пусты, бессмысленны были черные каракули на белой бумаге. И сколько ни смотрела она на них. она не видела ни синего моря, ни яркого солнца, ни зеленых виноградников, ни белых вьющихся дорог, о которых говорили черные каракули, говорили с такой любовью и такой печалью.

Бруно решил ехать в Венецию.