Михраб узнает о поступке дочери

 

 

Михраб счастливый вышел из шатра,–

В Дастане он обрел исток добра.

 

Увидел он: лежит в слезах супруга,

Лик побледнел, как будто от недуга.

 

Спросил в тревоге: «Что тебя томит?

Увяли лепестки твоих ланит!»

 

В ответ Михрабу молвила царица:

«Моя душа грядущего страшится.

 

Что будет с этой радостной страной,

С арабскими конями и казной,

 

С твоим дворцом, с послушными рабами,

С твоим венцом, с цветущими садами,

 

С царевной, что блистает красотой,

С величьем, славой, жизнью прожитой?

 

Пусть твой венец и трон блестят победно –

Со временем уйдут они бесследно.

 

Как ни старайся, их отнимет враг,

Деянья наши обратятся в прах.

 

Окажется в гробнице наша слава:

То древо, чьи плоды для нас – отрава,

 

Взрастили мы, трудясь в мороз и зной,

Венцом его украсили, казной,

 

Оно расцвесть роскошно не успело –

Его листва тенистая истлела.

 

Вот в этом наш предел и наш исход,

Не ведаю, когда покой придет!»

 

А царь: «Ты старое сказала слово,

А повторенье не бывает ново.

 

Сей мир противен светлому уму,

И мудрый ужасается ему.

 

Любого из живых судьба находит,

Один уходит, а другой приходит.

 

И в счастье и в беде – одна судьба,

Безумна с высшим судией борьба».

 

Синдухт – в ответ: «Поведала я притчу,

Надеясь, что я правду возвеличу.

 

Мудрец, достойный славы и похвал,

О древе притчу сыну рассказал,

 

А я ту притчу рассказала снова,

Чтоб со вниманьем выслушал ты слово.

 

Дастан, – открою истину тебе,–

Силки расставил тайно Рудабе.

 

Смутил ей сердце, сбил с пути царевну,

Найдем же выход, чтоб спасти царевну,

 

Я не смогла советом ей помочь,

И вижу я: страдает наша дочь».

 

Ошеломленный новостью такою,

Поднялся царь, сжимая меч рукою,

 

Вскричал: «Убью сейчас же Рудабу,–

Мне легче видеть дочь свою в гробу!»

 

Царица, гнев супруга понимая,

Сказала, стан Михраба обнимая:

 

«Властитель мой! Хотя бы к одному

Прислушайся ты слову моему,

 

А после поступи, как скажет разум,

Мы покоримся всем твоим приказам».

 

Отпрянул царь и оттолкнул жену,

Вскричал, подобный пьяному слону:

 

«Зачем я дочь свою в живых оставил,

Как только родилась – не обезглавил?

 

Был мягким, предков преступил завет,

И вот я от нее дождался бед.

 

Все качества отца должны быть в сыне,

Быть хуже, чем отец, – грешно мужчине.

 

Бесславья и позора не хочу,

А ты прибегнуть не даешь к мечу.

 

Когда могучий Сам и царь Ирана

Над ними власть получат невозбранно,

 

Тогда умрет кабульская земля,

Сады заглохнут, высохнут поля».

 

«Мой господин, – воскликнула царица,–

Не надобно болтать, не стоит злиться,

 

Не предавайся горю и слезам,–

Уже об этом знает всадник Сам,

 

Он с поля битвы двинулся обратно,

Он встретил эту весть благоприятно».

 

Промолвил царь: «Прекрасная луна!

Мне лгать в подобный час ты не должна.

 

Я б свадьбе не мешал, скажу я прямо,

Но Манучихра я боюсь и Сама.

 

И то сказать: на всей земле кого

С могучим Самом не прельстит родство?»

 

Синдухт сказала: «Гордый муж! Не стану

С тобой хитрить и прибегать к обману.

 

Твоя беда – она моя беда,

Я связана с тобою навсегда.

 

Как ты, и я вначале опасалась,

Но ясным наше дело оказалось.

 

Уж не такое чудо этот брак,–

Из сердца выкинь страх, тоску и мрак.

 

Заль поступил, как Фаридун когда‑то,

К йеменскому царю пославший свата.

 

Чужой войдет как родич в твой дворец,–

Твой враг увидит в этом свой конец!»

 

Ответствовал Михраб, как прежде, гневный:

«Вставай и приходи ко мне с царевной».

 

Ей стало страшно: мрачен муж, как ночь,

Тоской терзаем, умертвит он дочь!

 

«Сперва, – сказала, – обещай мне милость»,–

Хитрила, царский гнев смягчить стремилась.

 

Михраб воскликнул: «Я клянусь тебе,

Что зла не причиню я Рудабе,

 

Но бойся Манучихра: царь всевластный

На нас нагрянет с яростью ужасной».

 

От сердца у царицы отлегло,

Она склонила пред царем чело,

 

Ушла с улыбкой на устах, сияя:

Лицо – как день, а кудри – тьма ночная.

 

Сказала Рудабе: «С весельем встань,

Теперь гепард терзать не будет лань.

 

Давай скорей запястья, кольца спрячем,

Убранство сняв, к отцу ступай ты с плачем».

 

«Снимать? Зачем? – сказала та в ответ,–

Мне, бедной, притворяться – смысла нет.

 

Навеки я принадлежу Дастану,

А то, что явно, я скрывать не стану».

 

И дочь предстала пред лицом царя,

Нарядна, как восточная заря.

 

Отец, ее увидев, восхитился

И мысленно к Йездану обратился.

 

Сказал ей: «Помутнен твой ум навек!

Какой допустит знатный человек,

 

Чтоб вышла пери за исчадье ада?

Тебя лишить венца и перстня надо!»

 

Он, полный гнева, как гепард рыча,

Кружил, сжимая рукоять меча.

 

Ушла царевна в страхе и печали,

И желтыми ее ланиты стали.

 

И мать и дочь – несчастные сердца –

Прибежища искали у творца.