Источник 5. «Поляки в плену»: Черноморское побережье (1830-е гг.)

Как сообщалось в одном из российских документов, датируемом мартом 1837 г., «многие из шапсугов продолжают … питать глубокую вражду против России, тем более, что между ними и соседями горцами скитаются несколько сот поляков, частью перебежавшие из наших войск, частью проникшие мало-помалу сквозь турецкие пределы»[33]. Из этого, и других источников ясно следует, что именно беглые поляки, не примирившись с русской государственностью[34], вместе с западными эмиссарами активно включались в подрывную деятельность на Кавказе. Наиболее активно этот процесс протекал в 1830-е гг. И. фон дер Ховен, служивший в кавказских войсках, лично знакомый с разжалованными в ря­довые поляками Платером, Ржевусским, Сангушко и дру­гими, вспоминал, что «ночью в цепи нескольких пар не досчитались, тем более побеги делались часты, что горцы поляков принимали охотно…». Неудивительно – рабы ценились, особенно на продажу. На эту сторону «теплого приема» прямо указывает очевидец (Дж. Лонгворт), сообщение которого тем более ценно, что сам он тогда действовал против России и не склонен был критиковать нравы и традиции горцев (документ 6). Слова проанглийского источника подтверждает независимый русский автор – известный исследователь Кавказа Ф. Ф. Торнау, сам находившийся тогда в черкесском плену. Впрочем, все же какая-то часть дезертиров сохраняла свободу и даже женилась на горянках.

Число поляков-беглецов особенно увеличилось в 1834 г., в последующие два года, как утверждали представи­тели русского командования, «побеги уменьшились»[35], но в 1837-1838 гг. снова возобновились[36]. По словам лазутчиков, именно дезертиры из поляков доставили горцам первое сведение о бедственном положении форта Лазарева и подали мысль о нападении на него[37]. Французский путешественник по Кавказу (1840 г.), лично беседовавший в Ставрополе с генерал-лейтенантом П. Х. Граббе, с его слов приводит крайне важные данные о попытках поляков завести артиллерию у горцев и внести свой вклад в их фортификационное дело (документ 5; ранее не публиковался на русском языке). Русские источники сохранили другой аспект реального польско-горского сотрудничества против единого врага – попытки поляков модифицировать оружие горцев, осуществлявших атаки на русские форты Восточного побережья Черного моря. В своем рапорте военному министру от 7 апреля 1840 г. Граббе сообщал: «Поляки ввели среди горцев и новое в этой местности оружие – длинный шест, к одному концу которого прикрепляется коса, чтобы колоть и рубить, а … к другому крючья, чтобы влезать на крепостные верки…. Они производят съемки атакуемых мест, подают нужные советы для организации обороны, а при штурме идут всегда в голове колонны»[38].

Документ 4: «Грустно сказать, что в жизни батальона, столь богатой славными преданиями, имеет место и темное пятно; «из песни – же слово не выки­дывается». Как усматривается из документов судопроизводства в баталь­оне, в 1835 году были частые одиночные и группами побеги нижних чи­нов к черкесам. За исключением немногих, убежавшие были поляки, процент которых в батальоне был очень велик; однажды более 400 человек враз прибыло их в батальон и притом многие из них до того служили в «польской армии» и не скрывали своего нежелания служить в русских войсках – «с москалями»[39].

Документ 5: «Кавказ также стал местом изгнания для множества поляков. После переворота 1831 года, русское правительство имело оплошность послать на Кубань большую часть полков, включенных в эту неудачную попытку. Последствия этого неразумного поступка легко предвидеть: тотчас в рядах ссыльных разгорелось дезертирство. Сейчас говорят, и нельзя в этом усомниться, что среди черкесов есть поляки, которые их инструктируют в военном деле, пытаются создать для них артиллерию из захваченных у русских орудий[40], и активно стараются прекратить распри между различными племенами. Генерал Граббе положительно уверил меня, что он сам наблюдал в некоторых местах совершенно современные фортификационные работы»[41].

Документ 6: «Высокие щечные кости и вздернутые носы до­вольно часто встречаются на рынке Константинополя. Большая часть, возможно, половина этих дезер­тиров, – это поляки, но черкесы, я думаю, не делают различий между ними и русскими, хотя по предложению мистера Уркхарта вожди и старейшины дол­жны были позаботиться об улучшении условий их содержания и обращаться с ними как со своими природными рабами. Я сомневаюсь, однако, чтобы эти различия соблюдались хоть в какой-то степени, поскольку черкесу трудно с первого взгляда отличить поляка от русского, хотя они все, чтобы получить лучшее обращение, при сдаче в плен называют себя поляками, и последующее обращение, с каковым они встречаются, какие бы распоряжения на этот счет ни были сделаны, зависят от их личного поведения и способностей и от настроения их господина. Это правда, что поляков продают туркам так же, как и русских, и один польский офицер, работавший в Ангоре, сказал мне, что он нашел по меньшей мере 800 своих соотечественников, пребывающих в раб­стве в одном только этом пашалыке»[42].