Нельзя просить у бога смерти

 

Как ни зайду к своей бабушке Зубковой Паше, так та сидит скучная-прескучная, на веретене клубки мотает из овечьей шерсти, кою ей родственники с материка присылали, или семечки лузгает. А ежели внуки дома, то лузгает для них: начистит горку, а те — ам и в рот. Я тоже подсяду, съем пару горстей и ухожу — скучно у бабушки, она лишь одно твердить умеет, чтобы бог поскорей её прибрал. Понятно, старенькая, от жизни устала, всё болит. Но с другой стороны, всю жизнь в столовой работала, даже в войну ходила сыта да холена. А нынче на тебе, бубнит и бубнит:

— Пошли мне, боже, смертушку, да поскорее, более ничего у тебя не прошу!

Так она просила десять лет, а может и более. И ведь выпросила! Но не смерть, а гнев божий: парализовало её на целых пять лет. Пришлось моей мамке за свекровью ухаживать: переворачивать, мыть, лечить пролежни. А бабушка лежит, мычит, даже у бога смерти попросить уже не может. Откусил, видимо, боженька её язык. Отошла она потом, когда всех вымучила.

Теперь я точно знаю, ничего у бога просить нельзя, а уж смерти и подавно. Я с судьбой привыкла разговаривать:

— Что со мной дальше будет? Стану я настоящим писателем?

А та молчит, хохочет только:

— Приметы мои читай, приметы, да вехи на пути!

 

Арбузы и бананы

 

В каком бы регионе СССР вы ни жили, цены на все промышленные и продовольственные товары в магазинах были почти едины, государство датировало доставку. Поэтому сахалинцы покупали «заморские» арбузы по такой же смешной цене, как и южане: за один килограмм — 5–10 копеек. Их к нам привозили в августе, сентябре и продавали не в магазине, а на задних дворах, прямо со склада, взвешивая полосатиков на весах, предназначенных для мешков. Не, не, у нас не было такой моды — съесть кусочек, а остальное положить в холодильник. Арбуз съедался сразу всей семьёй, а на следующий день покупался новый. И так до тех пор, пока зелёная радость не исчезала со склада до следующего августа. А в перерывах между сезонами мы радовались трехлитровыми соками с мякотью. Господи, какие они вкусные! Даже арбуза не надо, до чего они натуральны и витаминны. А зимой мандарины и зимние яблоки из Кореи. Овощи мы свои выращивали в теплице и так, ну или покупали привозные с ближайших совхозов острова.

Но! Пришёл день, когда во Мгачи впервые привезли бананы. Они поступали в магазины зелёные, а так как продавцы не знали как их грамотно дозреть, то тут же зелёными и продавали: килограмм стоил 1 рубль 10 копеек. Неотесанное население тоже не знало как превратить зеленые «стручки» в жёлтые, поэтому колдовскими методами обращало их в чёрные. Бананы клали в теплое место на печи, и через неделю они созревали, но кожура становилась ужасна!

Я маюсь в ожидании чуда:

— Мам, а бананы — это вообще что такое?

— Черный яд! — ей всё равно, она крутится на кухне, устала.

— Яд?

— Ну да, яд. Расшифровывается: Ба-ба-На-н... Бабушек ими кормят, чтоб те окочуривались побыстрее. Иди, дай бабе Паше. Может ее бог и приберет. Не зря ж она так долго смерти просила.

А баба Паша уже который год парализованная лежит, толстая, с синими кровавыми пролежнями — всё её бог прибрать не может. Я сомневаюсь:

— Правда?

— А то!

Я хватаю банан и бегу к бабушке. Чищу его и пихаю ей в рот:

— На, ешь!

А Паша парализована, рот набился сладкой кашицей и ни туда, и ни сюда. Я села, плачу, мне очень хочется, чтоб бог прибрал, наконец, старушку — жалко её, и мучающуюся с ней мамку тоже жалко. А у бабки лишь глаза закатились от удовольствия: проглотила, еще просит. Скормила я ей те бананы и долго сидела на ступеньках ее дома и ждала, когда душа вырвется из плена тела, да улетит далеко-далеко в небушко.

Не дождалась, отошла бабенция ровно через год. Но с тех пор не очень я бананы люблю. Редко-редко куплю один-два и жую, как картошку:

— Ни вкуса, ни запаха, земля землёй!

 

Эх, Вавила, Вавила

 

Деда Вавила мы побаивались. Любви к внукам он не испытывал. Да и баба Паша тоже. Видимо, другое у них воспитание, кулацкое. А как Прасковья умерла, так у него рак горла и обнаружился. Купит еду, а она ему в глотку не лезет. Протухнет, выкинет. Выкидывал, выкидывал, психанул: в прихожей на своём ремне и повесился. Все говорили:

— Грех, грех то какой!

— Помучились бы вы с его! — отвечала, им моя мать, отвечала и тоже психанула: прогнала с поминок всех «сочувствующих» ее свекру.

— Правильно, мать, семью надо защищать! — горько усмехнулся мой отец.

— Правильно, — поддакнула я. — Повесься молча, но ничего у бога не проси!

— Иди отсюда, козявка! — вытолкнула мать меня на улицу. — Не видишь, тут взрослые водку пьют.

— И блины едят, — жалобно проскулила я, но это не помогло.