Так же молча писец встал и удалился в направлении к дому Агабека.

Вернулся он затемно, когда среди чайханы высилась уже груда цветных одеял - не десять, а четырнадцать, и кадий возлежал на них, накрывшись пятнадцатым. Писец - все молча -показал ему два пальца и еще полпальца. Это значило - двести пятьдесят. Кадий вздохнул, закрыл правый глаз и открыл левый, обозначив этим свой переход из состояния "до" в состояние "уже".

Затем между ними произошел короткий разговор шепотом, дабы не слышал чайханщик.

- Что за тяжба? - спросил кадий.

- Не тяжба, а сделка, - ответил писец.

- Сделка? - удивился кадий. - Столь щедро за сделку?

- Ему, верно, очень повезло, - прошептал писец. -Полагаю, он схватил за хвост какую-то большую прибыль.

- Причем - законную прибыль, - наставительно заметил кадий. - Вполне законную. Завтра узнаем, - закончил он и, повернувшись на бок, сомкнул левый глаз, ибо состояния "до" и "после" не распространялись на часы его сна.

Из всех кривых сделок, что на своем веку записал и закрепил старый кадий Абдурахман, эта - превосходила кривизною все мыслимое! Доходное озеро, дом и сад обменивались на какого-то грошового презренного ишака! Налицо была тайная цель, а по закону темные сделки со скрытыми целями строжайше воспрещались. Между тем предстояло записать обмен в книгу, -причем так записать, чтобы поставленные от хана для надзора за кадиями многоопытные вельможи не могли ничего заподозрить.

Когда Агабек звучным и внятным голосом заявил о своем непреклонном решении обменять озеро, дом и сад на ишака, - в толпе чоракцев, собравшихся перед чайханой, возник недоуменный приглушенный гул, как в огромном встревоженном улье. Начавшись у помоста чайханы, этот гул мгновенно перекинулся в задние ряды, всколыхнул и взбудоражил их, прошумел, подобно летучему ветру, по заборам, усеянным ребятишками, затем - перелетел на ближние кровли, многоцветно пестревшие платками женщин. Озеро - на ишака! Он обменивает озеро на ишака!.. Не было среди чоракцев ни одного, у которого не замутился бы разум, словно застлавшись дымом, и не дрогнуло сердце.

Но старый кривой кадий Абдурахман, поседелый в пройдошествах, ничуть не удивился, даже бровью не повел. Важно и невозмутимо он сидел на помосте чайханы, лицом к толпе, на возвышении, подобном трону, что устроил для него из пятнадцати ночных одеял чайханщик Сафар. Внизу сидел писец, нацелившийся длинным унылым носом в раскрытую книгу судейских записей. Этот, следуя своему господину, тоже сохранял полную невозмутимость.

Кадий строго воззрился на толпу.

Гудящий ропот начал как бы оседать, прижиматься к земле и наконец совсем затих.

Все замерли в трепетном ожидании.

- Узакбай, сын Бабаджана! - возгласил кадий.

Ходжа Насреддин, ведя в поводу за собой ишака, приблизился к помосту.

- Что скажешь ты в ответ на слова Агабека, сына Муртаза? - вопросил кадий. - Согласен ли ты на обмен?

- Согласен.

В толпе чоракцев опять прошел гул. Он согласен! Еще бы!.. За ишака ценою в тридцать таньга на самом удачном базаре - и получить такое богатство!

Происходило какое-то загадочное, темное, страшное дело. Кто-то в толпе, не выдержав, тонко застонал, вернее - пискнул.

Кадий сохранял прежнее спокойствие.

- Обе стороны изъявили согласие на предстоящий обмен! -возгласил он. - Первое требование закона исполнено. Теперь пусть каждый из жителей селения, если есть у него достаточно веский, подкрепленный доказательствами повод воспрепятствовать обмену, - путь он скажет об этом перед лицом всех!

Таких не нашлось.

Кадий, выждав минуты две, заключил:

- К совершению сделки препятствий нет, о чем я свидетельствую.

Теперь предстояло последнее - запись. Такая запись, чтобы в ней не содержалось даже малейшей кривизны.

Вот когда старый кадий показал себя во всем блеске своего судейского хитроумия!

Минут пять он думал: как текли мысли в его старой голове, какими путями, - трудно сказать, но вот, в соответствии с их течением, поехала влево сперва его чалма и повисла, опираясь только на ухо, затем поехали влево очки, и наконец он сам поехал влево на своих одеялах, которые держались и не рушились только благодаря самоотверженным усилиям Сафара, подпиравшего возвышение плечом.

Когда кадий заговорил - в голосе его звучало гордое упоение могуществом своего разума.

- Запиши имена совершающих сделку! - приказал он писцу.