Флоренция, 7 августа 1503 года

ЛЕОНАРДО

 

Как сладок вкус свободы. Отсутствие страха подобно ощущению холодной воды на языке измученного жаждой человека. Начался один из тех редких периодов моей жизни, когда в ясных небесах мне почти ежедневно виделись горные вершины счастья. Между нами с Салаи воцарились мир и согласие… проект отвода русла Арно в данное время плавно продвигался вперед… Лука Пачиоли открывал мне новые тайны математики… и я начал писать портрет молодой флорентийской дамы, Лизы дель Джокондо, что доставляло мне неземное удовольствие.

           Я обещал, что верну вас к жизни, и я…           

Сегодня вечером я собирался повидать Никколо. Мы договорились посидеть за вином в одной таверне по соседству с Синьорией – ему хотелось обсудить со мной важный новый заказ. Шел восьмой час вечера, но когда я открыл дверь мастерской, улица встретила меня жарой и таким ослепительным солнечным сиянием, что мне пришлось вернуться и достать из ящика стола специальные темные очки, изготовленные раньше этим летом. Я нацепил их на нос и вышел на улицу; расплавленное сияние умиротворилось до туманного осеннего сумрака. Сама идея защитных очков, как вы помните, пришла мне в голову прошлым летом в Чезене. Тогда у меня мелькнула мысль о том, что можно использовать витражные стекла собора для получения такого же, как в церкви, рассеянного мягкого света. Я заказал стекольщику пару слабо выпуклых стекол – линз янтарного цвета, – а Томмазо вставил их в сделанную им оправу. В итоге желтизна не уменьшила, а усилила яркость солнечных лучей, поэтому я стал пробовать другие оттенки. По‑моему, лучше всего защищал глаза темно‑коричневый цвет.

Разумеется, мое появление в темных очках привлекало взгляды, вызывало шуточки и смех невежественных обывателей, но иного никто и не ожидал. Как говорит Никколо, большинство людей боятся всего нового – им спокойней прятаться в тени прошлого, чем смело противостоять ослепительному будущему.

Выйдя на Пьяцца делла Синьория, я увидел моего друга, сидящего в одиночестве, за уличным столиком под тенистым навесом. Он улыбнулся. Обычной улыбкой – сдержанно‑приветливой, ироничной, но искренней.

– Вам уже говорили, Леонардо, что у вас весьма зловещий вид в этих… м‑м‑м… – он помычал, подбирая слово для моих очков.

– Я называю их солнечными очками.

– Неплохая идея. Хотя не думаю, что они станут популярными.

– Меня лично они вполне устраивают, – сказал я, пожав плечами.

– Ну, тогда все в порядке.

Мы обнялись, и Никколо заказал вина, хлеба и оливок. А потом, по его обыкновению, перешел прямо к делу.

– Леонардо, не желаете ли вы написать фреску на одной из стен Большого зала?

– В принципе, идея заманчива. Какова тема? Она уже выбрана?

– Не совсем; ясно только, что там требуется героическая батальная сцена. Одна из прославленных побед Флоренции могла бы вдохновлять нас на подвиги. Я понимаю, что это не самое ваше любимое занятие, но когда обсуждалась тема фрески, кто‑то упомянул ваше имя… а насколько я помнил, вам нужна работа…

–        Деньги, Никколо, – с улыбкой поправил я. – Работы мне с лихвой хватит до конца жизни, а вот в деньгах я нуждаюсь.

Со времени возвращения во Флоренцию я уже снял со счета в Санта‑Мария‑Нуова пятьдесят дукатов, а заработал пока сущие пустяки. Порой мне грезился кошель дукатов, оставленный мной на столе Валентинуа, – мне снилось, что я все‑таки взял их, и я просыпался с радостным облегчением. Но потом осознавал, что это случилось только во сне.

– Полагаю, эта работа будет хорошо оплачиваться, – смущенно произнес Никколо. – Ведь речь идет об украшении Синьории, поэтому…

Огромная батальная сцена на стене Большого приемного зала во дворце флорентийского правительства… да, изумительная перспектива. Война на подобных фресках обычно выглядит божественно живописной и добродетельной. Но я‑то       узнал, как выглядит война на самом деле, какие чувства она порождает. Если бы я мог изобразить то зверство, тот страх…       тот затаенный ужас… Вот такое творение действительно могло бы пережить века, не скрываясь на стене монастырской трапезной, а гордо красуясь в Палаццо делла Синьория. Я глянул на возвышающееся перед нами величественное здание – на его зубчатые стены и арки, башню с часами, которые быстро отсчитывали убывающее время оставшейся мне жизни…

– А будет ли мне позволено изобразить батальную сцену по своему усмотрению, без всякого вмешательства?

– Безусловно… как только вы набросаете эскиз выбранной темы. Так, значит, вас заинтересовал наш заказ? – В голосе Макиавелли прозвучало удивление.

– Да, Никколо, заинтересовал.

 

НИККОЛО

 

Выпив еще по кружке вина, мы с Леонардо поговорили о проекте Арно. Он проходил медленно, как обычно бывало во Флоренции. Но тем не менее продвигался вперед, и имелись некоторые надежды на то, что все получится так, как мы спланировали. А пока меня порадовало уже то, что Леонардо согласился написать фреску в Большом зале. У него появятся деньги, а я благодаря его согласию приобрету больше влияния в Синьории. Ведь, в конце концов, Леонардо считается самым знаменитым художником Флоренции. Я заметил, что люди всегда начинают поглядывать на меня с легким благоговением, когда я упоминаю о моем друге Леонардо.

Около восьми часов мы допили вино, распрощались, и я побрел домой. По пути я беспечно насвистывал: возвращение в лоно семьи больше не досаждало мне так, как раньше. У малышки Примераны прорезались все зубки, ее больше не мучили колики, она перестала бояться отца или еще чего‑то, что заставляло ее безумно орать каждый вечер по два часа кряду, и вообще девчушка выросла очаровательной. А вот Мариетта… ну, она опять в тягости (мне ли не знать). Ее живот округлился, щеки порозовели, и она стала на редкость понятлива, нежна и сговорчива. Давно минули те       времена, когда она угрожала прибить меня кухонной утварью.

Я вошел в дом, и они обе обняли меня; Мариетта обхватила мой торс, а Примерана – колени. Взяв дочь на руки, я поцеловал жену и спросил, как они провели день. Мариетта рассказывала мне обо всем – с одуряющей дотошностью. Утомившись слушать, я начинал думать о работе. Когда же Мариетта интересовалась моими делами, все происходило точно так же. Я рассказывал ей о Пизе и проекте Арно; о мессере Антонио и новой государственной политике; о действиях Валентинуа и Папы, о войне в Неаполе. Она согласно кивала; я видел, как она старается сосредоточиться на моих словах, понять их смысл, но в итоге умственные усилия становились для нее непомерными, и она начинала просто улыбаться… а вскоре тихо выходила на кухню присмотреть за приготовлением ужина.

Когда обе мои любимицы укладывались спать, я поднимался в свой кабинет, чтобы немного поработать над своим последним шедевром. Это всего лишь короткий рассказ – своего рода аналитическая история, – и я не думаю, что ее когда‑нибудь опубликуют, но мне она доставляет удовольствие. Я назвал сей трактат «Описание методов, примененных герцогом Валентинуа для убийства Вителлодзо Вителли, Оливеротто да Фермо и других». В приступе вдохновения я настрочил его за один вечер и с тех пор лишь шлифую стиль, редактирую абзацы и добавляю (или убавляю) знаки пунктуации.

Перед отходом ко сну я вновь перечитывал написанное. Получался почти народный роман, где Чезаре Борджиа играл роль главного героя. Может, мне стоило бы отправить ему экземпляр?

 

Окрестности Рима

ДОРОТЕЯ

 

Наш монастырь расположился на холме в городских окрестностях, его небольшой двор затеняли кроны трех старых смоковниц, но даже под ними дневная жара была невыносима. Поэтому много времени между заутреней и вечерней я проводила в часовне, в основном в молитвах и уборке, а в огороде трудилась только по утрам и вечерам.

Как ни удивительно, но мне понравилось заниматься садоводством. Я рыхлила и поливала землю, собирала овощи – сейчас как раз поспели роскошные помидоры, – относила их на кухню в деревянных ящиках. Мне поручили такую работу, поскольку я самая молодая из здешних сестер.

Вам хочется узнать о наших монашках? В общем, подобралась любопытная компания. Одни деспотичны, другие назойливо любезны; одни набожны, другие себялюбивы; одни жизнерадостны, другие тоскливы; одни жестоки, другие добры; все точно так же, полагаю, как в любом другом наугад выбранном людском сообществе, за исключением того, что у нас живут только женщины. Никаких мужчин. Никто не смотрел на меня как на богиню или куртизанку; никто не доводил до исступленного восторга и не причинял смертельных мучений.

Жизнь среди женщин текла безмятежно и… увы, немного скучно. Несомненно, Никколо и Чезаре воображали, что я сойду с ума, удалившись от рискованных приключений и увлечений, но они ошибались. Я рада, что выжила в том мрачном и глубочайшем двухлетнем безумии, – и равно рада, что оно отошло в прошлое. Теперь с безопасного расстояния я способна философски поразмыслить над ним.

Что же касается Леонардо… то он навсегда останется в моем сердце. Больше мне нечего добавить.

 

 

38

 

Рим, 12 августа 1503 года

ЧЕЗАРЕ

 

Изматывающий липкий жар. Ужасное пекло. Но терзало меня ВНУТРЕННЕЕ пламя. Глубокая темная ночь дышала прохладой. А сам я горел огнем.

Мой отец тоже заболел. Его лихорадило с самого утра, поэтому я знал, чего ждать. И все‑таки мучительная острота боли потрясла меня.

Казалось, кровь закипала в жилах. Меня нещадно трясло. Трясло так, что я невольно стучал зубами. По бороде стекала горькая слюна. Потом началась рвота.

Меня будто растянули на дыбе. И на груди бесновался десяток прыгающих мужчин. А внутренности мои, казалось, пронзала дюжина острейших клинков.

Я заблевал всю постель. Заблевал весь пол. Заблевал весь полог. Заблевал все стены. Рвотные массы окрашивались моей кровью. Из меня извергалась черная желчь.

В конце концов на меня навалилась такая слабость, что я был не в силах подняться на ноги. Меня перенесли на чистую кровать, укрыли одеялами мое дрожащее тело, напоили меня водой и накормили пилюлями. Я погрузился в сон.

Мне снилось, что я умираю.

 

Августа 1503 года

 

Дни сливались в бредовом тумане. Волны жара сменялись волнами ужаса. Простыни промокли от пота, с ним ушли остатки моих сил. Я полностью обезвожен, пуст даже мочевой пузырь. Я ничего не пил и не ел.

Мне снилась Лукреция – мы с сестрой на нашей горной вершине. Мы слились в экстазе. Она припала ко мне. С ее уст срывалось мое имя. Веки Лукреции опущены.

Вдруг она открыла глаза – и раздался истошный ВОПЛЬ. Она смотрела мне за спину. Она смотрела мимо меня. Она кричала как безумная, истошным голосом.

Я дал ей пощечину.

– Что случилось? – вскричал я. – В чем дело?

Но Лукреция продолжала кричать, отталкивая меня. Она отползла в сторону. Я видел ее обнаженное тело. Оно покраснело от крови.

Я почувствовал, как увлажнилась моя спина. Из меня извергалась теплая густая слизь. Мне стало страшно. Меня охватило отвращение. Я сполз на землю и взглянул на наше любовное ложе…

Мертвые младенцы. Мертвые люди. Их лица белы и безглазы, подобны карнавальным маскам. Их рты застыли в безмолвном крике. Джованни, Рамиро и Вителлодзо.

С нашего ложа струилась кровь. Земля подо мной начала сотрясаться. Кровавые ручьи бежали по горным склонам. Земля содрогалась.

Гора рушилась. Мир почернел, и я…

 

Холодный озноб. Смертельная дрожь. Мне нечем дышать. Я задыхаюсь. Грудь сдавлена, сердце съежилось от ХОЛОДА.

Вокруг меня – лица лекарей. Их губы скорбно изогнуты, глаза печальны.

– ПРОКЛЯТЬЕ! СПАСАЙТЕ ЖЕ МЕНЯ! – взревел я. – Я все потеряю! Мне нельзя сейчас болеть. Я не могу сейчас умереть. Власть была в моих руках, но она ускользает у меня между пальцев! Спасите же меня, спасите, пока не стало слишком…

Но они не слышали ни слова. Мой голос превратился в срывающийся шепот. Меня вытянули из масляного сосуда. Меня вытащили из ледяной ванны. Я чувствовал, как уплываю… мои глаза взлетели к потолку. И вновь я провалился в беспокойный сон, бредовые видения…

 

Гора рухнула. Вместо горной вершины – груда обломков. Погибло все, за что я боролся все эти годы.

Я остался в одиночестве. Мир погрузился во мрак. Обломки скал скрывают мертвецов. Я похоронен заживо.

Внутри меня зародилась ярость. Я обнажил огромный меч… и принялся прорубать дорогу. Прорубаться через скалы. Прорубаться через трупы. Пробивать спасительный путь… к свету.

Я прорезался через земные толщи, рубил наотмашь. Летели головы, хлестала кровь. Крошились ноги, руки и сердца. Скалы рассыпались пылью. Скалы превращались в огненные вулканы.

Но вот я заметил одну голову, скатившуюся с плеч от взмаха моего меча. Сталь окрасилась свежей кровью. Новый труп. Я подошел ближе, вгляделся в черты лица… Старческое лицо с отвисшим подбородком – я узнал его и…

– …умер, мой господин.

Знакомый голос. Я открыл глаза. Темноту прорезало живое пламя свечей. Их отблески на потолке. Изуродованное шрамом лицо.

Микелотто.

Я пытался говорить, но получалось лишь хриплое шипение. Кто умер?

– Папа умер, мой господин. Ваш отец отошел с миром.

Мир рухнул, все погрузилось во тьму и… НЕТ!

Я пытался произнести хоть слово… но изо рта вырывался лишь тихий хрип.

– Что нам следует предпринять? Мой господин, мы ждем ваших приказов.

Я должен вновь обрести способность говорить. Еще четыре года, и тогда… владыка мира. Тогда можно и умереть, но не сейчас. Я не хочу… мне нельзя сдаваться. Черт меня побери, ГОВОРИ ЖЕ!

– За‑пе‑чатайте… покои…

Слабый дух жизни затрепетал в моей гортани.

Микелотто склонился ближе, к самому моему лицу:

– Я не слышу вас, мой господин. Извините. Что вы сказали?

– Запечатайте покои, – мой голос немного окреп.

Микелотто кивнул.

– Заберите все сокровища. Спрячьте. Ищите везде. Никому ни слова… о его смерти… пока его покои не опустеют.