Глава двенадцатая, в которой Гунвальд до смерти боится больницы

 

В Глиммердале чудесный день. Впервые после зимы в домах распахнули окна. Горы сияют, и прямо видно, как тает снег на полях. Удивительно, что и в такие дни случаются несчастья.

 

Но несчастье случилось. И в Глиммердале, уже у самых гор, лежит под каменной лестницей своего дома старик, а рядом сидит его маленький лучший друг и в испуге всматривается в долину внизу.

— Гунвальд, если ты умрешь, я тебя убью, — говорит Тоня.

У нее слезы в горле, но она не плачет, чтобы не напугать Гунвальда еще сильнее. Бедный, бедный Гунвальд.

 

Как Дагни рассказывала на уроке, что надо делать при несчастном случае, так точно Тоня всё и сделала. Вызвала скорую помощь и накрыла Гунвальда теплым одеялом. Счастье, что он не потерял сознания. Гунвальд такой огромный, что Тоне понадобилась бы лебедка, чтобы самой переложить его на бок в устойчивое положение.

— Ничего страшного, — утешает она, но сама в это не верит.

На вид всё плохо. Лицо у Гунвальда серого цвета, и он ни слова не говорит.

 

Наконец приезжает скорая, и тут к Гунвальду внезапно возвращается дар речи. И он выдает целую тираду. Он ведет себя как бешеный Гладиатор и костерит обоих врачей так, что небесам темно. Не может быть и речи ни о какой больнице. Еще чего! Размечтались! Лучше он сам тихо помрет здесь, в тишине и покое, у своего собственного крыльца.

 

Бедные врачи.

— Тебе никто не позволит валяться здесь и умирать, — говорит Тоня строго. — Я поеду с тобой.

Тогда Гунвальд закрывает рот и стискивает ее руку, она даже ойкает от железной хватки.

— Малышка, может, тебе лучше пойти домой? — спрашивает врач, доставая носилки.

Тоня мотает головой — нет. Врачи смотрят на руку Гунвальда, вцепившуюся в Тонину. Тут нужны клещи, чтобы их расцепить.

— Хорошо, поехали с нами.

Но очутившись вместе с Тоней в машине скорой помощи, Гунвальд вдруг сам отпустил ее руку.

— Тоня, — выдохнул он. — Мне нужно письмо. Письмо… Оно в книжном шкафу.

 

Тоня не уточняет, какое письмо. Хотя она не видела его и не слышала о нем с зимы, но сразу понимает, о каком письме просит Гунвальд. Конечно, о том, где пишут, что умерла Анна Циммерман. Тоня бросилась в комнату и ничуть не удивилась, найдя в шкафу именно его. Ее только поразило, какой затертый у конверта вид. Похоже, Гунвальд прочитал письмо раз сто. Тоня прижимает письмо к себе и спешит обратно.

 

Машина трогается. Они едут далеко в город, в большую городскую больницу.

 

Это был трудный день. Гунвальд был неколебимо уверен, что умирает. Врачи и сестры были страшно заняты и разговаривали только между собой. До такой степени Тоню никогда еще не игнорировали. В конце концов она поймала пробегавшего доктора за полу халата, и ему пришлось, хочешь не хочешь, поговорить с ней.

— Гунвальд умрет? — спросила она прямо.

Доктор взглянул на нее удивленно.

— Нет, конечно.

— Честное слово?

Доктор дал ей обещание, что Гунвальд не умрет. Для надежности он взял Тонину руку в свою и немного старомодно подтвердил свое обещание словом чести.

Гунвальд не умрет, но попробуйте втолковать это старому упрямцу, который ни разу в жизни не лежал в больнице. Тоня жалеет его, утешает, гладит, но и злится тоже.

— Если ты сейчас же не успокоишься, я сдам тебя во вторсырье! — кричит она. — Пускай из такого дурака Гунвальда сделают нового и хорошего!

 

Когда в дверь ворвался папа, Тоня была уже совсем без сил. Она кинулась к папе на руки. Бедный папа, он думал, это с Тоней несчастье. Он возвращался из магазина, на дорогу к нему выбежала Салли, размахивая руками, и затараторила, что сперва видела Тоню на крыше летнего хлева Гунвальда, а потом туда промчалась скорая.

 

— Бедняжечка, — застонала Салли и схватилась за сердце. — Останется теперь инвалидом, наверное.

Теперь папа прижимает к себе Тоню и страшно радуется, что на койке лежит не она, а Гунвальд.

— Тоня, ты умница и молодчина, — говорит папа.

 

И вдруг времени у всех кругом сразу стало вагон и маленькая тележка. Никто никуда теперь не спешит, все обстоятельно отвечают на папины вопросы, слегка приглушаемые его бородой. У Гунвальда сложный перелом шейки бедра, его придется оперировать сегодня же вечером. Еще он сломал лодыжку, но ее можно будет прооперировать только через несколько дней, когда сойдет отек.

— Я хочу домой, — стонет Гунвальд.

Он гораздо спокойнее. В него напихали ведро лекарств. Но домой его не отпустят. Глиммердал не увидит его много недель. Сначала ему прооперируют шейку бедра, потом лодыжку, а после он будет заново учиться ходить.

— Я умру, — говорит Гунвальд.

— И я, — вторит Тоня. — Я околею одна от скуки.