Работа любит мрачных дураков

В точности соответствуя образу, нарисованному мною выше, есть в египтянах черта, которая не может не импонировать всякому нормальному индивидууму: они не любят работать. (Любовь к работе вообще, на мой взгляд, свидетельствует об отклонениях психики; в египтянах же психически абсолютно здоровы.)

Работать им все‑таки приходится. Куда денешься: страна неимоверно бедная, ничтожно малый процент населения имеет капиталы, позволяющие вести приемлемый образ жизни. Подавляющее большинство вынуждено вкалывать. И не просто вкалывать – просто‑таки пидараситься за три копейки.

Конечно же, египтяне работают. Поскольку и города их пока что не занесло песком, и пальмы не высохли в редких оазисах, и автомобили ездят и верблюды не мрут с голоду.

Но работают они чисто по‑египетски. Запас мощности среднего египтянина – как у аккумулятора неизвестной марки. Стремления к труду хватает на кратковременные импульсы работоспособности, разделенные длительными периодами релаксации, во время которых египтянин, все побросав, сидит и мечтательно смотрит вдаль. Или предается любимому, не отнимающему сил занятию: поет да приплясывает.

Особенно любопытным и не имеющим аналогии в прежнем жизненном опыте оказался тот факт, что всю низшую работу в Египте выполняют мужчины.

Женщины заняты только на престижных (по крайней мере, с египетской точки зрения) должностях: продавцами, менеджерами, учителями, и т. д.

Вся обслуга нашего отеля состояла исключительно из мужчин. Мужчины‑уборщики, мужчины‑подавальщики, мужчины‑повара, мужчины‑рабочие пляжа… Обо всех их я еще напишу, пожалуй, по отдельности в отдельных главах.

А вот женщин среди служащих отеля мы видели всего трех. Одна маленькая барменша (попавшая на эту должность, вероятно, случайно), одна повариха и одна менеджер обслуживания в номерах, вроде надсмотрщицы над мужиками‑уборщиками. Была еще одна, четвертая, русская, как бы внештатная – то ли гид то ли менеджер при отеле, оказывающая минимальную помощь приезжающим из России – но она не в счет.

Древний Египет родился в жестокой пустыне. Целенаправленным трудом миллионов рабских рук – направляемых умелыми надсмотрщиками – была превращена в сказочное царство плодородия дельта Нила, поднялись древние города, храмы и капища.

Но то было давно. Рабы разбежались и ассимилировались, а те египтяне вымерли.

Или, может быть, люди действительно способные к созиданию, покинули Египет в Библейские времена вместе с Моисеем, уведшим оттуда евреев?

Так или иначе, но при созерцании сегодняшнего Египта верится с большим трудом, что когда‑то это была процветающая страна, давшая одно из первоначал нынешней цивилизации.

Уверен, что энергии нынешних египтян – вооружись они даже не плетками, а пулеметами – не хватило бы на то, чтоб заставить своих рабов выложить хоть один ярус самой маленькой пирамиды.

Пиастры! Пиастры? Пиастры…

Это слово, тысячекратно повторенное попугаем из «Острова сокровищ», с детства вызывает перед мысленным взором блеск раскрытых сундуков с золотом и прочие атрибуты неизмеримых богатств.

Не знаю, чем измерялись в давние века те пиастры, которыми грезил попугай хромого Сильвера, – но нынешние его бы уж точно не порадовали.

Поскольку современный египетский пиастр стоит примерно 7 российских копеек.

В самом деле: фунт составляет чуть меньше четверти доллара, а пиастр – полный аналог копейки – его сотую часть. Так что считайте сами по текущему курсу.

Несмотря на столь малую ценность, в Египте ходят банкноты достоинством 50, 25 и даже 10 пиастров – несколько таких, совсем новеньких, я взял с собой в Россию. На счастье.

И еще есть монеты в несколько пиастров – точный номинал мне неизвестен, поскольку все надписи на них арабские. Вероятно, эти монетки – очень красивые, словно позолоченные, навевающие воспоминания о настоящих пиастрах – выпускаются малыми тиражами. Вроде наших юбилейных рублей с Пушкиным. Нам подарили четыре таких в хургадском магазине как знак особой признательности за покупку двух достаточно дорогих полотенец.

Эти монетки сейчас лежат у нас дома, в шкатулке среди других подобных драгоценностей и, маня золотым своим блеском, ждут попугая, который крикнул бы над ними свои излюбленные слова.