Все хорошо, что хорошо кончается

Теперь, когда война закончилась, у солдат заныли старые, незалеченныераны. Никто не жаловался, пока шли бои, где каждый шаг мог оказатьсяпоследним и для здорового и для трижды лежавшего в госпиталях -- неугадаешь. А нынче, когда изнурительные походы остались позади и смерть больше нелетала над головой, когда можно было часами в истоме валяться на берегуречки или в лесной тени, обнаружилось, что солдаты устали. Они прощупывалипод багровыми шрамами не извлеченные в госпиталях осколки, все чащевспоминали о ревматизме, подхваченном во фронтовой слякоти, прислушивались кнеровным толчкам перетруженного сердца и без конца говорили о женах,ребятишках и семейном уюте. Минометчики с тревогой думали о том, будет ли импослушен, как прежде, комбайн, автоматчики уже видели себя у токарных ифрезерных станков -- словом, душою солдаты были дома, по которому безмерноистосковались. У солдат оказалось слишком много свободного времени, и это губительносказывалось на дисциплине. Поняв, что личным составом все более овладеваютдемобилизационные настроения, высшее начальство, преодолевая пассивноесопротивление снизу, осуществило весьма болезненный для фронтовиков, нобезусловно необходимый перевод армии на мирные рельсы. В полк прибыли только что выпущенные из училищ молодые и щеголеватыелейтенанты. На их гимнастерках горели начищенные до блеска пуговицы, а наногах скрипели хромовые сапоги. Это уже были по-настоящему обученныеофицеры, знающие устав и службу куда лучше своих коллег-фронтовиков,"выстреленных" из краткосрочных курсов младших лейтенантов (каждые тримесяца -- повышение, если не ранят и не убьют). Юные офицеры для началавытеснили с должностей командиров взводов фронтовиков-сержантов и стализадавать тон в дисциплине: общий подъем, боевая и строевая подготовка,караульная служба, устав, выправка и внешний вид. Правда, разведки все эти новшества до поры до времени не коснулись.После завтрака Жук уводил нас в лес, где мы выбирали уютную полянку, спали,загорали и вели бесконечные споры о прошлом, настоящем и будущем. Жук очень изменился, стал неразговорчив и подолгу лежал на спине, глядяв небо и думая о чем-то своем. Мы старались не лезть ему в душу, зная посебе -- у каждого из нас гибли друзья,-- что эта депрессия рано или позднопройдет сама собой. Нам уже было известно, что Локтев забирает Жука вдивизионную разведку, и каждый втайне надеялся перейти вместе с ним. Но моим надеждам не суждено было сбыться: я попал в затяжную полосунеприятностей, хотя для первой из них следовало подобрать другое слово. Началось с того, что я презрел старинную солдатскую заповедь: "Никогдане попадайся на глаза начальству". Болтаясь после обеда без дела порасположению, я не заметил, что полк обходит командир дивизии,генерал-майор, известный своим крутым нравом. Когда я обратил внимание нагенерала и на длинный шлейф сопровождающих его офицеров, было уже поздно. -- Что это за чучело? -- загремел генерал, когда я, лихо козырнув,пытался побыстрее удалиться от этого опасного места. Меня окриком вернули, и генерал, вскипев, начал разносить командираполка за мой чудовищный внешний вид. Вспоминаю, что выглядел я действительнона редкость безобразно. Правый погон еле держался на болтающейся пуговице,левый был запачкан смолою, испытавшие немало передряг брезентовые сапогипокрылись грязными пятнами, а продранные на коленках штаны я никак неудосужился заштопать -- все не хватало времени. -- На пять суток!-- вынес свой приговор генерал, оборвав оправдательныйлепет нового комполка майора Денисенко.   Зато вторая неприятность оказалась куда более серьезной. Я уже писал о том, что взвод разведки считался "личной гвардией"командира полка. У Локтева, конечно, был ординарец, но как-то само собойполучилось, что основные заботы об устройстве быта командира разведчикивзяли на себя, не говоря уже о сопровождении в бою. Все знали о личнойдружбе Локтева и Жука, и никто не удивлялся тому, что разведчики, не успевподыскать пристанище для себя, оборудовали жилье командиру полка; никто незадавал Локтеву вопросов, откуда на его столе появляются всевозможныеделикатесы, каких не вкушает и куда более высокое начальство. Любовь былавзаимная: в свободное время Локтев частенько сиживал у разведчиков, играя вшахматы, беседуя на вольные темы,-- одним словом, отдыхал душой. Он гордилсясвоими ребятами, которые ухитрялись добывать нужную информацию и "языков"даже в условиях затяжной обороны, когда командиры других частей для той жецели вынуждены были проводить кровопролитную разведку боем, а разведчики, всвою очередь, гордились своим "хозяином" -- умным, красивым,бескомпромиссным и бесстрашным человеком. Однажды произошел совершенноанекдотический случай, который доставил много веселых минут всей армии. Вовремя отпуска -- единственного за всю войну -- Локтев сделал предложениесвоей школьной подруге, с которой все годы переписывался. Ее отец, командиродного из полков нашего корпуса, узнав о готовящейся свадьбе, выклянчил нанесколько дней отпуск и прилетел в Москву, чтобы высказать свою родительскуюволю: "Ты мне отдаешь Савельева или Заморыша с Музыкантом, а я тебе -- дочь.Иначе свадьбы не будет!" Локтев холодно козырнул, взял чемодан и отправилсяна аэродром. Благодаря невесте, не потерявшей голову и чувства юмора,свадьба все-таки состоялась, но свое родительское благословение обиженныйпапа пробурчал сквозь зубы. Нынешний командир полка майор Денисенко до нового назначения работал вштабе дивизии и, конечно, был наслышан о "локтевских ребятах". Будучи,однако, человеком среднего ума, он не мог понять, что их отношение к Локтевуносило не служебный, а глубоко личный характер. Поэтому Денисенконедоумевал, почему его попытки установить с разведчиками внеслужебныеотношения не имеют никакого успеха. На все намеки и просьбы нового командираЖук, вытянувшись по уставу, могильным голосом отвечал: -- У вас есть ординарец, товарищ гвардии майор! -- Так он ни черта не умеет, пустое место! -- Смените ординарца, товарищ гвардии майор! Портить отношения с известным всей армии Петром Савельевымпредусмотрительный Денисенко не стал, но за разбитые горшки пришлось сполназаплатить мне. Денисенко хорошо запомнил меня по фамилии и в лицо, посколькуя дважды доставлял ему неприятности: принимал деятельное участие ввытаскивании его из машины (забрал у него из кобуры пистолет) и дал поводдля жестокой взбучки, которую он получил от генерала. К сожалению, я не внялсоветам ребят и однажды легкомысленно прошел мимо палатки командира полка. -- Полунин! Я подбежал и отдал честь. Денисенко вышел из палатки, держа в рукахгимнастерку. -- Куда девался Васька, не знаешь? -- Представления не имею. -- Как отвечаешь?! -- Не могу знать, товарищ гвардии майор! -- Как это Локтев его терпел! Выгоню к черту. Держи, пришейподворотничок. И швырнул мне свою гимнастерку. Локтеву разведчики с радостью оказывали подобные услуги, не дожидаясьего просьбы и радуясь тому, что он даже в походах выглядит подтянутым иэлегантным. Наверное, попроси меня Денисенко по-человечески, я бы и емупошел навстречу, все-таки командир полка. Но он так взбесил меня своейбестактностью,  что я, забыв про всякую осторожность, пошел на прямоехулиганство. -- Что это такое?-- минут через пять спросил Денисенко, ошеломленноглядя на свой подворотничок, вкривь и вкось пришитый толстыми черныминитками. -- Ваша гимнастерка, товарищ гвардии майор!-- дерзко отчеканил я. В жизни еще на меня никто так не орал. Хорошенько отведя душу,Денисенко подозвал своего адъютанта, бросил на меня испепеляющий взгляд иприказал: -- Вышвырнуть этого субъекта из взвода разведки! Чтоб духу его там небыло! Я обмяк. -- Куда именно?-- предупредительно спросил адъютант. -- На кухню, в обоз, к чертовой бабушке! Ординарца -- сменить! Ты чегостоишь? Кругом марш! Жук выругал меня последними словами, побежал к Денисенко хлопотать, нотот упрямо твердил: "В обоз!" Тогда Жук пошел на обострение, и часом спустя,бок о бок с Васей Тихоновым, я занимался строевой подготовкой подначальством старого друга, ныне помкомвзвода Виктора Чайкина. Через несколько дней, со скандалом забрав с собой чуть ли не половинуребят, Жук ушел в дивизионную разведку. С тех пор я потерял его из виду,хотя время от времени получал с оказией приветы, а впоследствии, с переходомна тыловой паек, то буханку хлеба, то банку тушенки, которые тут жесъедались в дружеском кругу. Ни разу не встречал я больше Музыканта,Приходько и других ребят, ушедших с Жуком, и лишь на марше увидел намгновенье промелькнувшего в машине подполковника Локтева. А Юра Беленькийтак и остался в разведке, правда уже без "педалей" -- командир полка счелвелосипеды излишней роскошью. Мы прожили в палаточном лагере еще недели две, пока не пришелдолгожданный приказ. Разобрав палатки, погрузив на автомашины и повозкиимущество полка, мы в полном походном снаряжении выстроились на дороге. -- Домой шагом марш!-- весело скомандовал комбат Ряшенцев. И мы отправились домой -- пешком по Европе.

ГЛАВА О СЧАСТЛИВОМ ЧЕЛОВЕКЕ

Последующие два месяца мне как-то не запомнились. После бурнойфронтовой жизни, с ее острыми переживаниями и опасностями, эти месяцыпромелькнули довольно уныло и бледно. Наша дивизия вновь расположилась в сыром лесу, километрах в пяти отразрушенного белорусского городка, и мы с первых же дней принялись завозведение капитального жилья. Работали на совесть, потому что знали, чтоесли не успеем построить к зиме казармы, то будем мерзнуть в палатках. Сутра до позднего вечера мы расчищали территорию, рыли котлованы подфундаменты, заготавливали и перетаскивали на своих плечах строительный лес,тесали и пилили бревна, а к ночи, выжатые до основания, без сил валились на"перины", как прозвали ребята набитые соломой тюфяки. Мы быстро обносились ипохудели -- тыловой паек не шел ни в какое сравнение с богатыми фронтовымихарчами. Мы понимали, что страна оголодала за войну и большего не всостоянии нам дать, но одним пониманием сыт не будешь. Первое время нас поддерживали посылки от Жука и мешок картошки, честнозаработанный Виктором в МТС за ремонт дизеля. Но в дальнейшем ускользать наприработки не удавалось, а посылки приходить перестали: Локтев и Жук уехалив Москву на парад Победы в составе колонны Первого Украинского фронта.(Несколько месяцев спустя я смотрел кинорепортаж о празднике Победы и,увидев проходящих по экрану Локтева и Жука, насмерть перепугал соседей своимликующим воплем.) Старшие возрасты демобилизовывались, и мы всем полком провожалиубеленных сединами ветеранов. В новеньком, с иголочки, обмундировании, надев ордена и медали, онистояли в прощальном строю, и на глазах старых солдат были слезы. Послеторжественной церемонии ряды перемешались, "папаши" обнимали и целовали"сынков", которые так долго были их равноправными товарищами, и донельзявзволнованные уходили на станцию. Уехал и папа Чайкин, старый ворчун и, к моему искреннему удивлению,дважды орденоносец: лишь после его отъезда я узнал, что ротный писарь подбилгранатами два танка и вместе с Виктором прямо на поле боя вытащил из горящейтридцатьчетверки тяжело раненных, полузадохнувшихся ребят. На прощанье папаЧайкин неожиданно для всех расчувствовался и, осыпав поцелуями своего"непутевого молокососа", откровенно прослезился. -- Первый раз батя разнюнился!-- поражался Виктор, у которого самогоглаза были на мокром месте.-- Сдает старик, не иначе! Не покидали мысли о доме и меня. Было обидно, конечно, что не заработалникакой награды и что не пройтись мне по главной улице города с высокоподнятым носом, но я успокаивал себя тем, что войну хотя и к шапочномуразбору, но повидал. Теперь очень хотелось учиться, читать умные книги инабираться знаний, чтобы стать таким же образованным и уважаемым человеком,каким был Сергей Тимофеевич Корин и каким так хотел стать незабвенный другВолодя Железнов. Мать засыпала меня письмами. Она сообщала, что двадцатьвосьмой год в армию до сих пор не призвали, и требовала, чтобы я на этомосновании просил о демобилизации. На этот случай она выслала мне мойпаспорт. Виктор, знавший мою историю, предлагал переговорить с Ряшенцевым,но я никак не мог на это решиться: как-то неловко было перед ребятами. Так продолжалось до середины августа, и я уже начал было привыкать кбудням тыловой жизни, как в течение недели произошли события, перевернувшиевсе вверх дном. В один прекрасный день Виктор, напустив на себя крайне таинственныйвид, повел меня в штаб батальона, где Ряшенцев, улыбаясь, вручил мнемаленький листок. Это была выписка из приказа о награждении гвардии рядовогоПолунина медалью "За отвагу". Я прочитал, на мгновение совершенно обалдел ивместо уставного: "Служу Советскому Союзу!" под общий смех присутствующихбросился комбату на шею. Потом, это я помню абсолютно точно, ударилсявприсядку, что-то вопил -- одним словом, чуть не помешался от счастья.Неожиданно мне в голову пришла ужасная мысль, и прерывающимся от страхаголосом я спросил, не розыгрыш ли это, поскольку никаких подвигов за собой яне припомню. Но развеселившийся Ряшенцев заверил, что все в полном порядке ичто медаль, которую мне на днях вручат, сделана из такого же серебра, как тедве, что звякают на груди у хохочущего Виктора Чайкина. Едва я успел вернуться к себе и вызубрить наизусть пять-шесть волшебнопрекрасных строчек выписки из приказа, как меня окликнули. -- Полунин, на выход! Я высунул голову из палатки -- и протер глаза: передо мной, с вещмешкомв одной руке и чемоданом в другой, стоял брат. Этого уже было слишком многодля одного человека, и от криков, с которыми я бросился в широко распахнутыебратские объятия, могли, наверное, поднять по тревоге полк.   Брат ехал домой -- медицинская комиссия его демобилизовала. Слава богу,война закончилась, и солдат с наспех залеченными ранами незачем было держатьпод ружьем. По дороге он повидался с отцом, благо волею судьбы они оказалисьв одной армии, и отец велел передать, что тоже собирается ко мне нагрянуть. Я во все глаза смотрел на брата, радуясь происшедшей в нем перемене.Два года назад, когда я провожал его на фронт, брат был щуплым подростком спочерневшим от бессонницы типичным лицом солдата, которого изводит нарядамивне очереди старшина. Теперь же он был уверенным в себе здоровым малым сширокими плечами, привыкшими к тяжести полевой рации и карабина; он многораз участвовал в боях, брал Минск, Кенигсберг и Берлин, заработал пулю вбедро и орден, ленточка которого уже успела обтрепаться. До самого отбоя мы сидели, говорили и никак не могли наговориться. Мыдолго ахали, когда установили, что восемнадцатого апреля нас разделялинесколько десятков метров: в тот день полк брата пошел через деревню уШпрее, где погиб Митя Коробов. Если бы я не спал, как сурок, а смотрел напроходящую колонну, мы могли бы встретиться еще четыре месяца назад! За ночь брату нужно было добраться до Минска, где знакомый военныйкомендант обещал посадить его на московский поезд, и мы расстались -- какоказалось, ненадолго. Прошло несколько дней. Внешне ничего не изменилось, я жил прежнейжизнью: радовался, когда давал норму -- десять кубов земли в день, вместе совсеми считал дни до воскресенья, когда можно было поспать лишний часок, повечерам перечитывал Таины письма и с отбоем мгновенно засыпал. И в то жевремя шестое, подсознательное чувство мне подсказывало, что предстоятбольшие перемены.      И вот однажды командир взвода вызвал меня из котлована. -- Комбат приказал явиться,-- сообщил он.-- К тебе какой-то майорприехал. Приведи себя в порядок -- и быстро! Какой там может быть порядок! Не чуя под собой ног, я бросился в штаббатальона. За столом рядом с Ряшенцевым сидел отец -- постаревший, с седымивисками, самый родной из всех майоров. Моя судьба решилась в несколько часов. Ряшенцев взял у меня паспорт иотправился в штаб дивизии, откуда возвратился с предписанием о моейдемобилизации, как шестнадцатилетнего, ввиду несовершеннолетия. Не успел якак следует осмыслить эту новость, как Ряшенцев "от имени и по поручению"вручил мне медаль и временное к ней удостоверение. Даже сейчас, когда я пишуэти строки, то волнуюсь, вспоминая: стоит ли говорить, что творилось в моейдуше тогда? Отец, с первых дней провоевавший всю войну, быстро нашел с Ряшенцевымобщий язык; они понравились друг другу, а военные люди в таких случаях редкоограничиваются на прощанье простым рукопожатием. На ужин в честь своегогостя Ряшенцев созвал друзей-офицеров, каждый из которых принес "сухойпаек"-- по банке свиной тушенки; гвоздь программы, трехлитровую бутыльводки, комбат всеми правдами и неправдами добыл сам. За столом оказались имы с Виктором. Пока офицеры знакомились с отцом и находили общих знакомых,мы, забившись в угол и махнув рукой на все приличия, съели по килограммовойбанке тушенки -- подвиг, который легко совершил бы в то время каждый солдатна нашем месте. Я вспоминаю об этом не только потому, что мы впервые за двамесяца досыта наелись, но и потому, что история с тушенкой имела своепродолжение. Отец до сих пор разводит руками, вспоминая, как я отличился втот вечер. Служба есть служба, и офицеры, не говоря уже о Викторе, пилипонемногу. Я же, не выносивший ранее сивушного запаха, дул водку стаканами.На глазах у потрясенных свидетелей я выпил за вечер больше литра и, чтосамое удивительное, оставался совершенно трезвым. Теперь-то я понимаю, чторазгадка этого чуда находилась в пустой банке из-под тушенки, но тогданеобычайно вырос в собственных глазах и нетерпеливо ждал случая, чтобыпродемонстрировать свою уникальную стойкость к алкоголю. Недели через дветакая возможность была предоставлена. На вечеринке в честь моего возвращениясобрались приятели, и я показал им, как пьют орлы-гвардейцы: залпом выкушалстакан водки, закусил дымом и... дальше ничего не помню, кроме того, что мнебыло очень плохо. Поздним вечером Ряшенцев и Виктор проводили нас на станцию и усадили наплатформу товарного состава, идущего в сторону Минска. Мы расцеловались, и спервым оборотом колес закончился самый кратковременный и незабываемый периодмоей жизни. Уставший отец дремал в углу, укрывшись шинелью, а я всю ночь несомкнул глаз. "Все возвращается на круги своя"-- семь лет назад мы, совсемеще мокроносые пацаны, по этой дороге ехали зайцами в Интернациональнуюбригаду; теперь я возвращаюсь домой тем же путем и тоже зайцем. Я думал одрузьях моего детства, еще не зная, что никого из них нет в живых: Гришка иЛенька действительно погибли при бомбежке, а Федька Ермаков, наш славныйПортос, еще в сорок первом был смертельно ранен в бою с фашистскойкарательной экспедицией. Я вспоминал Сергея Тимофеевича и Володю, и вновь переживал их гибель, идавал клятву навсегда сохранить в своем сердце благодарную память об этихзамечательных людях; я вспоминал кроткого Митю Коробова и смешногоМитрофанова, ушедших из жизни накануне Победы, Виктора Чайкина и ЮруБеленького, протянувших мне руку дружбы после трагического боя у озера,маленького героя Заморыша, лопоухого Музыканта и до конца оставшегося дляменя загадкой Жука, знаменитого разведчика Петра Савельева. Я вспоминал о них всю дорогу, горевал о погибших, вытирал набегавшиеслезы печали и потом думал о том, что я счастливый человек. Не потому, чтоостался жив и еду домой -- так сложилась судьба, не моя это заслуга, и тутгордиться нечем. Я счастливый потому, что осуществились мои мечты: мыпобедили, и я внес свою крохотную лепту в эту Победу. И я знал, что будугордиться этим до конца жизни. Моя повесть подходит к концу, осталось рассказать совсем немного. Черездва дня я впервые оказался в Москве и прямо с Белорусского вокзала поехал наКрасную площадь. В Мавзолей, увы, в тот день не пускали, и я, полюбовавшиськремлевскими башнями, отправился на Казанский вокзал. По дороге меня задержал патруль -- снова подвел внешний вид. Передсамым отъездом я получил новое обмундирование, в котором выглядел весьмакарикатурно, поскольку на складе оказались только большие размеры:длиннющая, чуть ли не до колен, гимнастерка, брюки-галифе, в которые явлезал до плеч, и огромные, сорок четвертого размера ботинки.Сержант-патрульный даже облизнулся от удовольствия, увидев такое огородноепугало. -- Документики!-- щелкая пальцами, приказал он.-- Торопишься? В отпускнебось? Ничего, ты у меня парочку дней в комендатуре строевухойпозанимаешься! Он изучил мое свидетельство, и лицо его вытянулось. Дружески похлопавогорченного сержанта по плечу, я поспешил к билетным кассам и быстро понял,что честным путем мне на поезд не попасть. Потрясая документами, взмыленныеот духоты и беспокойства, штурмовали кассы сотни солдат. По залу носилисьтуманные слухи, что где-то формируется "пятьсот веселый", как называли ввойну сборные поезда из теплушек, но толком никто ничего не знал. Я решилдобираться зайцем и пошел на перрон -- изучать обстановку. И здесь мнеповезло: я познакомился с группой инвалидов, которые возвращались домой изгоспиталя. Они оказались славными ребятами и тут же предложили ехать вместе:"От фрицев отбились и от контролеров как-нибудь отобьемся!" Инвалидыпредставили меня проводнику, как  провожающего, я помог им втащить в вагонвещи и сам устроился на любимой всеми пассажирами тех лет сверхплацкартнойтретьей полке. Двое суток дороги я прожил как лунатик и ничего о них не помню. Чуть лине на ходу выпрыгнув на перрон вокзала, я ринулся к уходящему переполненномутрамваю, ухватился за ручку и на подножке доехал до рынка. Отсюда до моегодома было три минуты бега. Торопливо отвечая на приветствия и поздравлениязнакомых, я вбежал в подъезд, в один миг оказался на третьем этаже, рванулна себя до боли знакомую фанерную дверь нашей клетушки и, задыхаясь, сказал: -- Здравствуй, мама! Last-modified: Mon, 14 Nov 2005 17:40:14 GMT