Крупнокалиберный немецкий «чемодан». Я успел пригнуться к дереву, осколок пролетел над моей головой. Меня осыпало листвой, щепками, комьями земли. Один боец выскочил из норы и бросился в лес.

Я крикнул:

— Куда? Назад!

Затем мы успокоились и расположились по своим местам. Начался тихий разговор. Внезапно я ощутил странную тишину в норе, где лежал дворник. Я окликнул

Его. Он не отвечал. Кто-то из ребят подполз к нему, ощупал и в отблесках луны показал мне ладонь, всю черную от крови. Мы пробовали вытащить дворника, думая, что он ранен, но, взглянув через бугорочек, я увидел, что воронка пришлась как раз там, где были его ноги. Они были оторваны почти у самого туловища.

Через три года, роясь в старых записных книжках, я натолкнулся на полустершиеся записи и среди них на одно слово: «Мостовой». Я долго тер ладонью лоб, вспоминая, что бы это могло значить. «Мостовой, Мостовой...» — твердил я. И вдруг вспомнил — фамилия рябого дворника, добровольно залезшего в «мою могилу», была Мостовой... И снова, как три года назад, заскребло на сердце, словно я был виноват в смерти этого человека.

Странное, капризное и непослушное чувство!..

Наконец стало светать. Наступил день, на протяжении которого я продолжал убеждаться, что, кроме расчета и простой неумолимой логики войны, есть еще непонятные нашему уму вещи. Я убедился в том, что нигде, ни в каком виде человеческой деятельности интуиция не играет такой большой роли, как на войне.

Вскоре На рассвете был получен приказ отходить через лес. Немцы, проведя артиллерийскую подготовку, прорвались в другом месте. Я получил приказ прикрывать обоз. Нашел я его в каком-то котловане ,; на одной из повозок преспокойно сидел интендант и что-то жевал. Когда я сказал ему, что он находится в тылу у немцев, у него глаза полезли на лоб. Он зашептал: «- Голубчик, я же отвечаю за продукты...»

Переправив обоз в безопасное место, я снова вернулся к линии обороны, проходящей возле могилы великого кобзаря Украины Тараса Шевченко, - здесь узенькой цепочкой стояли двести или триста бойцов. Помню, там были люди с синими околышами - остатки неизвестного мне кавалерийского корпуса, были люди, называвшие себя воздушными десантниками, была пехота, и - что я тогда заметил - чуть не каждый держал в руках пулемет. Люди эти наверняка не служили пулеметчиками в своих частях. Они подобрали пулеметы раненых, убитых. Это были самые храбрые, дисциплинированные солдаты.

Мы держали оборону Канева еще несколько дней.

Тяжелое наше положение ухудшилось, когда немецкие самолеты разбомбили мост и понтонную переправу. Мы оказались отрезанными от левого берега Днепра. В нашем тылу имелось несколько десятков новеньких быстроходных тракторов, корпусных пушек ., которые не могли стрелять, Артиллерия не могла стрелять, так как снаряды были уже перевезены на левый берег.

К нам подбежал командир артполка. Он был очень взволнован, и Я помню слезы у него на глазах.

- Братцы, не выдайте! Продержитесь еще, я организую переправу, тут хлопцы баржу нашли. Мы переправим эти пушечки, и тогда... Продержитесь...

Хорошо ему было говорить: "продержитесь"... Но мы все-таки держались еще день и еще ночь, а затем еще два дня и две ночи.

За эти дни командир артполка наладил переправу - на большой барже с самодельными веслами из бревен перевез свои тракторы и пушки и на рассвете, с честью закончив свой каторжный труд, переправился на лодочке сам.

Противник Немцы усилили наступление. Командир полка действительно мастерски прикрывал наш отход. Снаряды стали рваться метрах в двухстах впереди нас, потом на пятьдесят метров ближе, еще ближе... И даже если бы мы захотели остаться в городе Каневе, наш дружок-артиллерист выковырял бы нас из окопчиков. Командир полка, действительно, мастерски прикрывал наш отход. Тучи дыма, осколкиов, вздыбленная земляи отделяли нас от немцев. Мы откатывались вниз и вниз. Кое-кто успел дойти до берега раньше, Баржа набилась дополна и отошла. На этом берегу нас оставалось человек сорок-пятьдесят.

Отступление от могилы Шевченко продолжалось почти целый день, и, когда я добежал до Днепра, солнце уже заходило. Я отбился от своих и остался один; по берегу бродили в одиночку бойцы, попались мне три-четыре военных врача. Я понимал, что немцы вот-вот окажутся здесь и прижмут нас к воде. Надо как-то переправляться на другой берег. Были тут какие-то лодочки, но их взял для раненых фельдшер с медсестрами. Шли двадцатые сутки боев, - я как будто научился быть хладнокровным в любой обстановке.

Я шагал взад и вперед по берегу, пока не набрел на старого бакенщика (Сигнальщик на судоходной реке, устанавливающий пловучие семафоры — бакены.). Возле него лежало десятка полтора треугольных плотиков для фонарей, указывавших пароходам фарватер.

С помощью бакенщика я спустил плотик на воду и сразу увидел, что бакен не в состоянии выдержать человека, но оружие и одежду, пожалуй, выдержит.

Я разделся, нацепил на бакен обмундирование, повесил на фонарь свой полуавтомат, сверху надвинул шлем и бросился в воду как раз в тот момент, когда немецкие автоматчики уже подходили к берегу. Толкая этот своеобразный плотик, я плыл все дальше и дальше. Моему примеру последовали и врачи. Скоро бакенов стало не хватать, кто-то бросился в воду с доской. В это время начался обстрел с берега, вначале автоматный, затем, видимо, подтащили минометы: - мины стали ложиться на воду. Разрывы их оглушительно звучали в ушах.

Конечно, немцы расстреляли бы всех пловцов, но нас спасли быстро сгущавшиеся сумерки. Несколько человек все же были ранены или убиты. Раненый пожилой врач, загребая одной рукой, начал погружаться в воду. Я хотел ему помочь, подгоняя свой плотик ближе... В это время еще одна автоматная очередь полоснула по воде, и он, бросив сопротивляться, но продолжая держаться на воде, сказал: "Не надо... Спасайтесь сами, коллега..." и запел старинную традиционную песню русских студентов: