Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, — так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Одно из самых известных, самых трагических, болью души кровоточащей преисполненных творений.

«Рыбий жир ленинградских речных фонарей», «зловещий дёготь» ничего хорошего сулить не могут - в душе мрак и отчаяние. И, конечно, не только в душе лирического героя и самого поэта.

 И «кричит» от боли и отчаяния израненная, исстрадавшаяся душа!

Петербург, я еще не хочу умирать:

У тебя телефонов моих номера.

Петербург, у меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

Прежде, чем продолжить «погружение», заметим, что написано стихотворение анапестом - в ритме «скорбного вальса» - да и, действительно, стали строки эти песней. Стали, когда была ещё в опале поэзия Серебряного Века и лишь иногда пробивалась, подобно берёзкам сквозь асфальт.

Конечно, размер стиха не самое главное. Он лишь форма, содержание облекшая, «эстетическая материя», как сказал знаменитый русский мыслитель И.А.Ильин.

И всё же для выражения охватившей всех скорби, анапест, наверное, немного более других подходит. А нечасто встречающаяся смежная рифмовка создаёт образ бесконечности – замкнутого круга, из которого нет выхода. Нет, как в самой жизни, в той реальности, в которой оказался О.Э.Мандельштам, как и тысячи, миллионы соотечественников наших... 

А теперь о самом воплотившем петербургскую скорбь произведении. Именно петербургскую, хоть и названо стихотворение «Ленинград». И напрасно спела эстрадная прима: «Ленинград, я еще не хочу умирать». Потому что в таком случае весь смысл рушится! Нельзя же в самом деле обращаться, словно к живому, к любимому человеку, обращаться словно в молитве, к городу, который лишь о «рыбьем жире» и «зловещем дёгте» напоминает! 

Именно Петербург, который вместе с Россией отнят! С Россией, в которой ныне, говоря словами другого Поэта-Мученика, «расплясались, разгулялись бесы»; в которой «иуды» власть захватили.

А потому Петербург и Ленинград не просто разные названия, а антитеза, отражающая пропасть между великой некогда Россией и страшной новой реальностью.

Ещё жива память в сохранившихся «телефонных номерах» – но «хозяева» номеров сгинули. Сгинули под пулями «новых творцов жизни», как назвал незаконно власть захвативших И.С.Шмелёв, или вдали от Родины. 

  И потому столь жуткий финал:

Я на лестнице черной живу,                  и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

Всё проникнуто скорбным ожиданием прихода «гостей дорогих», которые наденут «кандалы» на всех «неугодных». А может быть, сразу приговор в «исполнение»                     на «чёрной лестнице» приведут… 

Сколько великих творений русских поэтов, в песни, в романсы превращённые, звучат                      в ритме вальса! Творения разных веков!

 А здесь, в стихотворении О.Э.Мандельштама, "зазвучала" в ритме бессмертного вальса русская трагедия окаянных тридцатых. Зазвучал "вальс" скорби разорённого, униженного величия Северной Столицы. "Вальс" скорби всего народа русского, кровавой властью                  в "лагерную пыль" превращённого...