О жалкий образец уродливой мечты,

Утешься, злой глупец!

 Иметь не будешь ты ввек ни любовницы, ни друга.

А ведь во времена Пушкина в сознании буржуазной Европы уже господствовала «уродливая мечта», что мир есть только субъективное восприятие созерцающего и мыслящего аппарата. Это идеалистически субъективистское воззрение было совершен­но чуждо общительному гению Пушкина. Ни теоретически, ни практически Пушкин не бо­ялся и не чуждался людей. Без возлюблен­ной и друга, без круга общения Пушкин не представлял себе ни счастья, ни творчества, ни самой жизни. К людям он по изначаль­ной природе своей и по своему мировоззре­нию относился воистину по-братски. Известна заметка Пушкина, относящаяся к истории создания «Моцарта и Сальери»:

«В первое представление Дон Жуана, в то время, когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта—раздался свист; все обратились с изумленным негодованием, а знаменитый Салиери вышел из залы — в бешенстве, сне­даемый завистью.

Салиери умер лет 8 тому назад. Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении в отравлении великого Моцарта.

Завистник, который мог освистать Дон Жуана, мог отравить его творца». (Заметка о «Моцарте и Сальери».)

В последней фразе — весь Пушкин. Злое, завистливое отношение к другим людям бы­ло для Пушкина смертным грехом. Пушкин нападал лишь на гасителей разума, лишь на людей, которые искривляли естественный, по его представлению, ход жизни, или же за­щищался, отбиваясь от посягательств на свое достоинство и доброе имя. Другой человек самоцелей и достоин счастья, как и я сам, — это было правилом гармонического согласия и равенства с людьми, лежавшее в основе ми­ровоззрения и поэзии Пушкина, пока строй политического и социального неравенства, обрушившись на Пушкина всеми своими уродливыми сторонами, не показал, что пра­вило это непригодно для применения в дис­гармоническом обществе.

Пушкин любил мир и людей, он умел выделять в жизни ее положительную, ее опти­мистическую сторону. Это свойство пушкин­ского гения не было результатом манилов­ского отношения к жизни или, что, пожалуй, одно и то же, проявлением черт, свой­ственных характеру Ленского. Над Панглос- сом, считавшим, что все идет к лучшему в сем мире, Пушкин зло издевался. Пушкин прошел через сомнение, через отрицание, через скептицизм, через распадение. Уже в юные годы Пушкина посещал злобный ге­ний, который

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе Благословить он не хотел.

(«Демон».)

И Пушкин вложил в уста Мефистофеля слова о скуке жизни:

Вся тварь разумная скучает:

Иной от лени, тот от дел;

Кто верит, кто утратил веру;

Тот насладиться не успел,

Тот насладился через меру,

И всяк зевает да живет —

И всех вас гроб, зевая, ждет.

Зевай и ты...

(Сцена из «Фауста».)

Однако, испытание скептицизма и отрицанья обогатило Пушкина трезвым взглядом на мир — и только. Взвесив все, он сохранил вплоть до последнего часа светлый взгляд на существование. Пушкин не разделял хри­стианско-ханжеского взгляда на мир как на юдоль скорби и нечестия и на людей как на сосуд всяческих мерзостей. Он не впадал в необузданное и пустое субъективное отча­яние байронического толка. Он видел проза­ическую сторону жизни, но от этого она не становилась ему менее милой:

 

Хоть тяжело подчас в ней бремя,

Телега на ходу легка;

Ямщик лихой, седое время,

Везет, не слезет с облучка.

С утра садимся мы в телегу;

Мы рады голову сломать И, презирая лень и негу,

Кричим: пошел!..

Но в полдень нет уж той отваги; Порастрясло нас; нам страшней И косогоры и овраги;

Кричим: полегче, дуралей!

Катит попрежнему телега.

Под вечер мы привыкли к ней И, дремля, едем до ночлега,

А время гонит лошадей.

(«Телега жизни».)

В этой прозаической элегии мы видим только свойственное Пушкину размышление о чередовании человеческих возрастов. Каж­дому возрасту даны свои радости и особен­ности, смерть неизбежна, и человеку, про­шедшему круг земного существования, не остается ничего другого, как дремля подка­тить к последнему ночлегу. Оптимистический и гармонический взгляд Пушкина на мир и людей есть результат не незнания и неопытности, а материалистиче­ского и атеистического по своему существу, активного, заинтересованного в жизни миро­воззрения.

Пушкин был сыном господствующего клас­са. Он не мог притти через отрицание одной земной реальности к признанию другой зем­ной реальности, которая должна сменить первую: для такого отрицания в его время не было еще ни материальных, ни теорети­ческих предпосылок. Ему многое не нрави­лось в окружающем мире, но его мечты и желания сосредоточивались здесь, на земле, а не в мистических обетованиях церкви или идеалистической философии.

Страдания неразделенной любви не имеют у Пушкина ничего искусственного, романти­чески идеалистического: