Россия и среднеазиатские ханства накануне и в период падения империи

 

Все большая интеграция Бухарского эмирата и Хивинского хан- ства в политико-правовое пространство Российской империи, фак- тическое распространение на их территории имперских правовых норм и влияние туркестанских чиновников, как ни странно, привели к усилению среднеазиатских ханств и укреплению власти их правите- лей. В начале ХХ в. даже в отношениях с российскими властями эмир Бухары и хан Хивы пользовались куда большими правами и обладали более высоким статусом, чем в 1870–1880-е годы, т.е. непосредствен- но после установления протектората.

Наружно это проявлялось даже в их титуловании представителя- ми российских властей. В 1870-е годы хивинского хана именовали «его высокостепенством», в 1880-е — «его светлостью», а с 1890-х — «его сиятельством». Соответственно, бухарский эмир титуловался сначала

«высокостепенством», затем «светлостью», а с 1910 г. — «высочеством» (см., напр.: [Жуковский, 1915, с. 199]). Бухарские эмиры Абд ал-Ахад и его сын Алим-хан являлись генералами от кавалерии [Кончина, 1910], хивинские ханы Мухамад-Рахим и Исфендиар носили чины генерал-лейтенантов Оренбургского казачьего войска. Кроме того, среднеазиатские монархи являлись кавалерами почетных орденов Российской империи: Мухаммад-Рахим-хан II Хивинский — ордена Белого Орла, его сын и преемник Исфендиар — ордена Св. Станисла- ва I-й степени, бухарские эмиры Абд ал-Ахад и Алим-хан — орденов Св. Андрея Первозванного, Св. Станислава I-й степени, Св. Анны I-й степени, Белого Орла [Россия, 1996, с. 29; Россия — Средняя Азия, 2011, с. 437–438; Ханы хивинские, 1910]1.

Повышение статуса среднеазиатских правителей нашло отраже- ние не только в титулатуре, но и в протоколе: по словам Д.Н. Логофе- та, изучавшего состояние Бухарского эмирата в начале ХХ в.,

1 Обратим внимание, что ордена, названные именами православных святых, носили бухарские правители, имевшие мусульманский титул, «амир ал-муми- нин», т.е. «повелителя правоверных»!

309

Почекаев Р.Ю. Губернаторы и ханы

еще сравнительно недавно, 10–15 лет тому назад, при проездах тур- кестанского генерал-губернатора эмир бухарский спешил встречать его как высшего представителя русской власти в крае, далеко от сво- ей резиденции, оказывая при этом особенно много знаков внимания по восточному обычаю, но в настоящее время порядок таких встреч давно изменился, и генерал-губернатора встречают лишь одни чи- новники эмира, ожидающего у себя приезда к нему с визитом [Лого- фет, 1911 а, с. 14].

Впрочем, во многом эти изменения в статусе были чисто внеш- ними и формальными. Нельзя сказать, что российские власти предо- ставили своим среднеазиатским вассалам полную свободу действий. Напротив, контроль за их деятельностью со стороны соответствую- щих имперских административных структур усиливался.

Политика Бухарского эмирата с 1886 г. контролировалась осо- бым Российским императорским политическим агентством, причем политический агент, являясь формально дипломатическим предста- вителем туркестанского генерал-губернатора в Бухаре, фактически по статусу не уступал высшим сановникам бухарского эмира, которые едва ли не ежедневно советовались с ним по различным вопросам, рассматривая его решение по спорным вопросам как окончательное. При этом, если поначалу туркестанские власти были вполне довольны деятельностью политического агентства, то к началу ХХ в. их отноше- ние несколько изменилось: агенты стали в большей степени взаимо- действовать с российским МИДом и, соответственно, меньше коор- динировать свои действия с администрацией Туркестанского края. Яркую характеристику трансформации политического агентства дал в 1911 г. Д.Н. Логофет, который писал, что

политическое агентство превратилось в учреждение с колоссальным делопроизводством, при котором оно ныне ведает не только сноше- ниями с бухарским правительством, но и наблюдает за торговыми условиями, влияет на курс теньги, разрешает вопросы распределе- ния воды, решает дела по столкновению русских подданных с бу- харцами, творит суд2, приговаривает даже к смертной казни, заве-

2 Судебные полномочия российскому политическому агенту были пре- доставлены вполне официально, в соответствии с постановлением «О круге ве- домства мировых судей в Бухарском ханстве, Самаркандского Окружного Суда и российского политического агента в Бухаре по возникающим в пределах Бухар- ского ханства судебным делам», являющемся приложением к ст. 117 Положения об управлении Туркестанского края (см.: [Свод, 1912, с. 452–453]).

310

Глава VII. Россия и Среднеазиатские ханства накануне и в период падения империи

дывает секретною агентурою и т.д., в силу чего, как перегруженное делами, разумеется, выполнить все эти сложные обязанности даже и в половину не в состоянии, почему и превратилось в огромную канцелярию, отставшую от современных жизненных требований и условий и потому невольно являющуюся тормозом в деле скорейше- го разрешения бухарского вопроса в полном его объеме… [Логофет, 1911 б, с. 181].

По свидетельствам иностранцев, посетивших Бухарский эмират в на- чале ХХ в., российские политические агенты фактически контроли- ровали всю внешнюю политику Бухары, отстранив от нее и местных сановников, и самого эмира (см., напр.: [Rickmers, 1913, p. 111]). В ре- зультате к политическому агентству со стороны туркестанских властей стали предъявляться претензии, что его руководство слишком уж ак- тивно и открыто вмешивается в жизнь эмирата, больше ведя себя как колониальная администрация, нежели дипломатическое представи- тельство, долженствующее реализовать интересы властей погранич- ных регионов Российской империи.

Практически аналогичная ситуация складывалась и в Хивинском

ханстве, в котором, правда, действие российского дипломатическо- го представительства не было предусмотрено, и его функции в зна- чительной степени легли на руководство Амударьинского отдела — административно-территориальной единицы Туркестанского края, ближайшего в территориальном отношении к Хивинскому ханству. В течение 1870–1890-х годов начальник Амударьинского отдела яв- лялся не более чем «передаточным звеном» между генерал-губерна- тором Туркестанского края и хивинским ханом, осуществляя по по- ручениям своего руководителя переписку с хивинскими властями и в некоторой степени контролируя реализацию требования российских властей хивинским вассалом. Однако в начале ХХ в. начальник Аму- дарьинского отдела, подобно российскому политическому агенту в Бухаре, стал активно участвовать в решении вопросов в администра- тивной и налоговой политике, давая предписания хивинскому хану о вынесении соответствующих судебных решений по делам с участием русских подданных, т.е. фактически являясь и судебной инстанцией (см., напр.: [ЦГА РУз, ф. И-125, оп. 1, д. 149/6 с об.; д. 159/8; д. 243/6 с об.; д. 300/39 с об.]).

Все большее влияние российской имперской политики на пра-

вовое развитие Бухарского эмирата и Хивинского ханства отнюдь не сводилось к установлению и закреплению зависимости местных правителей от российских властей в Туркестане. Правящие импер-

311

Почекаев Р.Ю. Губернаторы и ханы

ские круги не собирались довольствоваться простым признанием зависимости среднеазиатских монархов от Российской империи и предоставлением российским чиновникам и предпринимателям определенных привилегий в экономической сфере. В начале ХХ в. в связи с событиями, происходящими в самой России, все чаще стал подниматься вопрос о проведении политических преобразований в самих Бухаре и Хиве. Предложения реформ разрабатывались адми- нистрацией Туркестанского края и доводились до сведения бухарских и хивинских властей (см., напр.: [ЦГА РУз, ф. И-1, оп. 31, д. 723/60]).

Впрочем, нельзя сказать, что проведение преобразований, свое- образная демократизация Бухарского эмирата и Хивинского ханства являлись односторонней инициативой российских имперских вла- стей. В самих ханствах (в немалой степени под влиянием небезы- звестных «младотурков» — сторонников демократизации и консти- туционализации Османской империи) формировались политические силы, придерживавшиеся аналогичной политической ориентации. Представители различных слоев общества (в первую очередь за- рождавшейся национальной буржуазии и интеллигенции обоих сред- неазиатских государств, а также и некоторые сановники и даже пред- ставители духовенства) все чаще поднимали вопрос об изменении формы правления, реформе органов государственной власти, факти- чески не изменявшихся с эпохи Средневековья. Интересно отметить, что и в этом отношении различные политические круги так или иначе связывали грядущие преобразования с Россией (подробнее см.: [Пы- лев, 2005, с. 48–82]). Формально курс на демократизацию политиче- ского устройства Хивинского ханства и Бухарского эмирата был взят, и сами же монархи официально его провозгласили — правда, в тра- диционной для тюрко-монгольских монархий форме, издав соответ- ствующие указы-ярлыки [ЦГА РУз, ф. И-1, оп. 2, д. 715/49, № 878] (см. также: [Погорельский, 1968, с. 72–73; Тухтаметов, 1966, с. 99–100]).

В связи с активизацией политической жизни среднеазиатских

ханств в элите Бухары и Хивы довольно четко наметились два проти- воборствующих лагеря: консервативное крыло, полностью поддержи- вавшее интеграцию с Россией (вплоть до свержения монарха и переход под власть империи — подобно Кокандскому ханству), и либеральное (в начале ХХ в. создавшее в обоих ханства движения, соответственно,

«младобухарцев» и «младохивинцев»), выступавшее за независимость своих государств, но по образцу европейских конституционных монар- хий. При этом население как Бухары, так и Хивы, по свидетельствам иностранных путешественников в этих государствах, в большей степе-

312

Глава VII. Россия и Среднеазиатские ханства накануне и в период падения империи

ни находилось на стороне первых, поскольку видело в присоединении к России больше выгод, имея перед глазами примеры в виде Ферган- ской области (бывшего Кокандского ханства) и Самаркандской обла- сти (части эмирата, присоединенной к Российской империи в 1868 г.), в которых такое же местное мусульманское население проживало в неизмеримо лучших условиях, нежели под правлением своих же му- сульманских монархов [Norman, 1902, р. 291]. Естественно, в таких ус- ловиях имперские власти под предлогом дальнейших преобразований старались укрепить позиции консервативных правительств Бухарско- го эмирата и Хивинского ханства [Curtis, 1911, р. 141, 143–144].

Подобные настроения привели к тому, что в начале 1910-х годов представители имперских властных кругов вновь стали поднимать во- прос о более радикальной политике России в отношении среднеазиат- ских ханств. По их мнению, дальнейшая модернизация в Средней Азии была возможна лишь при условии окончательного присоединения Бу- хары и Хивы к России, упразднения в них ханской власти, традицион- ных политических и правовых институтов и организации администра- тивно-территориальной системы по образу и подобию Туркестанского или Степного края [Тухтаметов, 1966, с. 68–71; Центральная Азия, 2008, с. 309–310]. Одно из главных препятствий действиям в этом на- правлении вскоре после установления протектората — вооруженное противостояние с Великобританией — было устранено в результате подписания соглашения об «афганском разграничении» в 1907 г., так что серьезных внешнеполитических проблем подобные действия Рос- сийской империи не вызвали бы (подробнее см.: [Сергеев, 2012, с. 239 и след.]). Сторонники и противники присоединения Бухары и Хивы к России несколько лет вели бурные дискуссии по этому вопросу, кото- рые были перечеркнуты событиями 1917 г.: сначала Временное прави- тельство практически полностью «забросило» вопрос о судьбе сред- неазиатских протекторатов, а затем сменившее его первое советское правительство официально признало Бухарский эмират и Хивинское ханство полностью самостоятельными государствами.