Жёлтые розы и закат за рекой

 

Первую свою работу маслом я писал лет в 14, и писал со слезами. Это были чудесные жёлтые розы. До их пор помню их благоухание…Дед писал рядом со мной. Начинал он как бы шутя и наслаждаясь собственной свободой и красотой цвета… вдруг – хвать! – удар мастихином и - густой, плотный, нежный… бок жёлтой розы готов…

Я же теряюсь, весь в нерешительности. Весь, как натянутая струна. Вдруг Дед заглянул в мой картон…

- Ну, что ты? Кто так начинает?

И вот тут я заплакал… Слышу Дедушкин голос:

- Ревё-ёт… Сонька, смотри, ревё-ёт!.. – он рассмеялся и потрепал меня по спине, - согревая, передавая своё тепло и энергию… - Матушкин ты мой… Вот будешь писать мемуары, напишешь – когда я первый раз писал маслом, я ревел. Во как!..

 

* * *

 

Но на самом деле свою первую работу маслом я писал, когда мы с Дедушкой и бабушкой были на Урале. Мне было 4 года, и это была сказка… Никогда ещё окружающий мир не действовал на меня так радикально. Никогда так не поражал меня!.. До сих пор мне мерещатся его запахи. Помнятся зелёные длинные холмы… белая река… 

Я познакомился с девочкой. Она угощала меня фиолетовыми бобами прямо с грядки. Мы подружились. В тёмном лесу за домом росла малина… Бабушка шутила:

- Славочка невесту себе нашёл! Ну что, мы уедем, а ты, может, останешься здесь?..

Дедушка писал этюд. Закат за лесом, за рекой… Он дал мне малюсенький этюдник, на котором пишут «нашлёпки» (где-то в половину тетрадного листа).

- Давай, мальчик, попробуй! Пора!

Я начал, Дед меня потом двумя мазками поправил. Теперь это считается его этюдом. Но искусствоведы будущего (глядя в «мелкоскоп»), возможно, откроют в нём что-то детское… 

 

Дети мои со мной на ложе моём

 

 

Если не ошибаюсь, евреи Ветхого Завета перед сном умывали ноги и ложились, собирая на ложе своё с собой и всех детей. (Я думаю, маленьких детей, взрослые бы все просто не поместились). Т. е. они укутывались и уплывали все вместе на как бы неком корабле куда-то в сон… Образ какой красивый!

Дети всего мира мечтают об этом, но их всегда отправляют в эту ужасную детскую… Я всегда мечтал уснуть, примостившись где-нибудь в складках одеяла среди взрослых, слушая их разговоры. Надо, надо хотя бы иногда это разрешать!

У Деда с бабушкой я спал в отдельной комнате, причём в комнате довольно прохладной - там была дверь на балкон, а кто бы его идеально утеплил? Таких людей среди нас не было. Приходилось спать в одиночестве на холодной железной кровати. Я не любил свою комнату. И до сих пор не люблю холодные помещения…

Утешением был рабочий стол, светящаяся бумага и книги – воспоминания, мемуары, читая которые я оказывался в Абрамцево среди художников – друзей русского предпринимателя и мецената Саввы Мамонтова… в Москве, в мастерской Константина Коровина, когда (в его воспоминаниях) дверь открывается и на ослепительном пороге появляется - Фёдор Шаляпин…

- Весна! Что творится на улице!.. А ты всё сидишь? В общем, как знаешь, а я еду к тебе в деревню!

Словом, я почти реально жил там - в весенней Москве, когда на окраинах уже покрывались маленькими, клейкими листочками дубы, и чуть-чуть выпивший (хороший!..) Алексей Кондратьевич Саврасов выгонял своих студентов из душных классов писать с натуры - в луга и рощи, в пригороды Москвы… Он с чувством восклицал:

- Чувствовать надо!.. Надо чувствовать!..

 

Дни стали длиннее

 

На моей памяти Дед в основном читал мемуарную литературу. Много читал о гражданской войне. Очень-очень любил всего Гиляровского (очень!), «Далёкое близкое» Репина, Шаляпина «Маска и душа»... И при этом частенько повторял из-под одеяла:

- Пушкина! Пушкина надо читать!

Я как раз именно и читал Пушкина, Лермонтова, делал к ним бесконечные иллюстрации, говорю ему как-то:

- А что же ты сам Пушкина не читаешь?

Позабыл, что он мне отвечал… Забавно было на него смотреть. Тонкое оранжевое одеяло по грудь, вокруг две-три книжки и столько же очков. (Как будто для каждой свои очки). Он любил выстукивать пальцами на книге (лежащей на груди) какие-то бесконечные ритмы. Лежит, помню, смотрит вдаль и барабанит-барабанит… потом вдруг посмотрел на меня внимательно тёмными глазами и говорит:

- Дни стали длиннее, а ночЫ всё корочЭ и корочЭ…

Я смеюсь.

- Что это?

Оказывается, так диктовал учитель. Давным-давно, в детстве. В церковно-приходской школе. А человек вот запомнил.

Дни стали длиннее, а ночЫ всё корочЭ и корочЭ…

 

Фёдор Малявин

 

Прибегаю, он лежит. Опускаюсь на колени.

- Дед, посмотри… (открываю альбом Малявина) Вот… Как тебе?

- Да-а… Славочка… Мастер!.. Колорист!.. А вот здесь как широко… свободно… Сарафан-то какой, а?. А морда какая у бабы!.. Да... Вот, бабы-то!.. Ух, бабы!.. Ну, беги, мальчик, беги… - он засопел было… но вдруг открыл один глаз. - Да, сила!.. Сила!.. Ну, беги, мой хороший, беги, матушкин, - повернулся на другой бок, к стене… провёл пальцами по узорам ковра… что-то сказал в полудрёме…