Если вся жизнь – игра, то вся она – пустота, вакуум, ничто

Однако если вся жизнь – игра, то вся она – пустота, вакуум, ничто. Это с жуткой ясностью понял Евгений Онегин, полюбив Татьяну поздней и недостойной любовью. Для него вся прежняя жизнь кажется пустой игрой в фараон (отметим, в него играют и герои «Пиковой дамы»):

И постепенно в исступленье
И чувств, и дум впадает он,
А перед ним воображенье
Свой пестрый мечет фараон.
То видит он, на талом снеге,
Как будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит.
И слышит голос: «Что ж? Убит».
То видит он врагов забвенных,
Клеветников и трусов злых,
И рой изменниц молодых,
И круг товарищей презренных.

И, к сожалению, жизнь, как действие пустое, согласно Пушкину, — судьба современного ему образованного европейского человека:

Певца Гяура и Жуана,
Да с ним еще два-три романа,
в которых отразился век
И современный человек
Изображен довольно верно,
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.

Но это потому, что для него жизнь – игра, а значит – погибель, переход в небытие. Неслучайно Герман кончает сумасшествием.

Однако, помимо общей беды европейского безбожного человека – пустоты его бытия, в «Пиковой даме», на наш взгляд, отражаются конкретные катастрофы XVIII-XIX века. Это – Французская революция и наполеоновские войны.

Обратимся к завязке повести – рассказу Томского о похождениях его бабушки, графини.

«Надобно знать, что бабушка моя, лет шестьдесят тому назад, ездила в Париж и была там в большой моде. Народ бегал за нею, чтоб увидеть la Vénus moscovite; Ришелье за нею волочился, и бабушка уверяет, что он чуть было не застрелился от ее жестокости». И, добавим, там же, в Париже, она с мужем за полгода издержала полмиллиона рублей. А денежки-то эти были выбиты из нищих крестьян.

Шестьдесят лет от 1833 г., времени написания повести, – 1773-й год, конец правления Людовика XV. Что представляла собой его эпоха? – Прожигание жизни высшим светом, бедность и глухой ропот внизу, поражения в войнах и жестокий финансовый кризис. Король, находившийся под неотразимым влиянием своих любовниц, мадам Помпадур и Дюбарри, не обращал на все это никакого внимания. «На наш век хватит!» – отвечал король на все тревожные доклады своих министров. «А что потом?» – осторожно вопрошали его. А после нас хоть потоп, отвечал Людовик. И кровавый потоп революции пришел, утопив вместе с невинными жертвами многих из прожигателей и прожигательниц жизни, в т.ч. мадам Дюбарри. Мы справедливо негодуем на жестокости и мерзости т. н. Великой Французской революции, но не надо забывать, что для нее были серьезные причины, в т.ч. и духовные. Во-первых, модное легкомысленное безбожие. Вольтер, Руссо, Гольбах, отрицавшие основные христианские догматы и Церковь, не встречали в высшем французском обществе практически никакого противодействия, напротив, были желанными гостями во всех аристократических салонах. А когда Вольтер написал кощунственную поэму «Орлеанская девственница», где в пошлом и отталкивающем виде вывел национальную французскую героиню Жанну д, Арк, и один из д, Арков вызвал его на дуэль, то его дружно осмеяла образованная «общественность», всецело бывшая на стороне Вольтера.

Граф Сен-Жермен

Во-вторых, оккультизм. Такие шарлатаны и оккультисты, как Калиостро и Сен-Жермен, являлись не только знаменитостями и звездами салонов, но и особами, приближенными к королю. Именно к графу Сен-Жермену и обратилась графиня Анна Федотовна, когда ее муж категорически отказался платить ее огромный проигрыш принцу Орлеанскому. Весьма примечательна та характеристика, которую дает Сен-Жермену Томский: «С нею был коротко знаком человек очень замечательный. Вы слышали о графе Сен-Жермене, о котором рассказывают так много чудесного. Вы знаете, что он выдавал себя за Вечного Жида, за изобретателя жизненного эликсира и философского камня, и прочая. Над ним смеялись, как над шарлатаном, а Казанова в своих Записках говорит, что он был шпион; впрочем, Сен-Жермен, несмотря на свою таинственность, имел очень почтенную наружность и был в обществе человек очень любезный. Бабушка до сих пор любит его без памяти и сердится, если говорят об нем с неуважением».