И скажет кто-нибудь: она была поэт.

 

Измучена гортань кровотеченьем речи,

Но весел мой прыжок из темноты кулис.

В одно лицо людей, всё явственней и резче,

Сливаются черты прекрасных ваших лиц.

 

Я обращу в поклон нерасторопность жеста.

Нисколько мне не жаль ни слов, ни мук моих.

Достанет ли их вам для малого блаженства?

Не навсегда прошу - но лишь на миг, на миг.

1973

Ночь перед выступлением

Сегодня, покуда вы спали, надеюсь,

Как всадник в дозоре, во тьму я глядела.

Я знала, что поздно, куда же я денусь

от смерти на сцене, от бренного дела!

 

Безгрешно рукою водить вдоль бумаги.

Писать - это втайне молиться о ком-то.

Запеть напоказ - провиниться в обмане,

А мне не дано это и неохота.

 

И всё же для вас я удобство обмана.

Я знак, я намёк на былое, на Сороть,

Как будто сохранны Марина и Анна

И нерасторжимы словесность и совесть.

 

В гортани моей, неумелой да чистой,

Жил призвук старинного русского слова.

Я призрак двусмысленный и неказистый

Поэтов, чья жизнь не затеется снова.

 

За это мне выпало нежности столько,

Что будет смертельней, коль пуще и больше.

Сама по себе я немногого стою.

Я старый глагол в современной обложке.

 

О, только за то, что душа не лукава

И бодрствует, благословляя и мучась,

Не выбирая, где милость, где кара,

На время мне посланы жизнь и живучесть.

 

Но что-то творится меж вами и мною,

Меж мною и вами, меж всеми, кто живы.

Не проще ли нам обойтись тишиною,

Чтоб губы остались свежи и не лживы?

 

Но коль невозможно, коль вам так угодно,

возьмите мой голос, мой голос последний!

Вовеки пребуду добра и свободна,

пока не уйду от вас сколько-то-летней...

1973

Озноб

Хвораю, что ли, - третий день дрожу,

Как лошадь, ожидающая бега.

Надменный мой сосед по этажу

И тот вскричал:

- Как вы дрожите, Белла!

 

Но образумьтесь! Странный ваш недуг

Колеблет стены и сквозит повсюду.

Моих детей он воспаляет дух

И по ночам звонит в мою посуду.

 

Ему я отвечала:

- Я дрожу

Всё более - без умысла худого.

А впрочем, передайте этажу,

Что вечером я ухожу из дома.

 

Но этот трепет так меня трепал,

В мои слова вставлял свои ошибки,

Моей ногой приплясывал, мешал

Губам соединиться для улыбки.

 

Сосед мой, перевесившись в пролёт,

Следил за мной брезгливо, но без фальши.

Его я обнадёжила:

- Пролог

Вы наблюдали. Что-то будет дальше?

 

Моей болезни не скучал сюжет!

В себе я различала, взглядом скорбным,

Мельканье диких и чужих существ,

Как в капельке воды под микроскопом.

 

Всё тяжелей меня хлестала дрожь,

Вбивала в кожу острые гвоздочки.

Так по осине ударяет дождь,

Наказывая все её листочки.

 

Я думала: как быстро я стою!

Прочь мускулы несутся и резвятся!

Моё же тело, свергнув власть мою,

Ведёт себя свободно и развязно.

 

Оно всё дальше от меня! А вдруг

Оно исчезнет вольно и опасно,

Как ускользает шар из детских рук

И ниточку разматывает с пальца?

 

Всё это мне не нравилось.

Врачу

Сказала я, хоть перед ним робела:

- Я, знаете, горда и не хочу

Сносить и впредь непослушанье тела.

 

Врач объяснил:

- Ваша болезнь проста.

Она была б и вовсе безобидна,

Но ваших колебаний частота

Препятствует осмотру - вас не видно.

 

Вот так, когда вибрирует предмет

И велика его движений малость,

Он зрительно почти сведён на нет

И выглядит, как слабая туманность.

 

Врач подключил свой золотой прибор

К моим предметам неопределённым,

И острый электрический прибой

Охолодил меня огнём зелёным.

 

И ужаснулись стрелка и шкала!

Взыграла ртуть в неистовом подскоке!

Последовал предсмертный всплеск стекла,

И кровь из пальцев высекли осколки.

 

Встревожься, добрый доктор, оглянись!

Но он, не озадаченный нимало,

Провозгласил:

- Ваш бедный организм

Сейчас функционирует нормально.

 

Мне стало грустно. Знала я сама

Свою причастность к этой высшей норме.

Не умещаясь в узости ума,

Плыл надо мной её чрезмерный номер.

 

И, многозначной цифрою мытарств

Наученная, нервная система,

Пробившись, как пружины сквозь матрац,

Рвала мне кожу и вокруг свистела.

 

Уродующий кисть огромный пульс

Всегда гудел, всегда хотел на волю.

В конце концов казалось: к черту! Пусть

им захлебнусь, как Петербург Невою!

 

А по ночам - мозг навострится, ждёт.

Слух так открыт, так взвинчен тишиною,

Что скрипнет дверь иль книга упадёт,

и - взрыв! и - всё! и - кончено со мною!

 

Да, я не смела укротить зверей,

В меня вселённых, жрущих кровь из мяса.

При мне всегда стоял сквозняк дверей!

При мне всегда свеча, вдруг вспыхнув, гасла!

 

В моих зрачках, нависнув через край,

Слезы светлела вечная громада.

Я - всё собою портила! Я - рай

Растлила б грозным неуютом ада.