Против кого-либо из окружающих:

«Тяжелая злоба, точно холодный молоток, повернулась в его душе, и ему захотелось сказать М

 

«Вон из моего дома сию минуту! – крикнул Яков; ему были противны морщинистое лицо Матвея

 

 

Как видим, в авторские намерения входило провести малосимпатичного героя

«Убийства» через те же этапы

 

182

 

работы сознания, что и симпатичного героя «Учителя словесности», и привести его к сходным мировоззренческим выводам. Уже это сходство показывает, что состояние и поведение Никитина отнюдь не исключительны и не призваны служить утверждению каких-либо особых достоинств именно этого героя. Более того, если в «Учителе словесности» процесс, начавшийся в сознании героя, обрывается на взрыве злобы, то в

«Убийстве» он прослежен до завершающего события.

 

 

Ведь Терехов попал в «другой мир», который Никитину рисовался в идеализированном виде (говорить с кафедры, работать где-нибудь на заводе): «… он пожил в одной тюрьме вместе с людьми, пригнанными сюда с разных концов, - с русскими, хохлами, татарами, грузинами, китайцами, чухной, цыганами, евреями, прислушался к их разговорам, нагляделся на их страдания». Вопросы, мучившие героя «Убийства» прежде, отошли, но на их место пришли новые, едва ли не более мучительные:

«…почему жребий людей так различен, почему эта простая вера, которую другие получают от бога даром вместе с жизнью, досталась ему так дорого…» И, переносясь в мыслях с каторжного Сахалина на родину, Терехов видит «темноту, дикость, бессердечие и тупое, суровое, скотское равнодушие людей» (9, 160).

 

 

Одна из типичных для Чехова концовок: герой, пытавшийся найти ответ на вопросы, совершивший «неадекватное» действие, оказывается перед новыми, еще более сложными вопросами, на решение которых не хватит всех его сил и жизни. И можно предположить, что будь «Учитель словесности» продолжен также до события, например до разрыва героя с Манюсей, его ухода в «другой мир», - в конце  Никитин

 

 

сталкивался бы с новыми вопросами, наподобие тех, которые задает себе Яков Терехов в конце «Убийства».

 

 

И «Учитель словесности», и «Убийство» стали возвращением к композиционным принципам «рассказа от-

 

183

 

крытия» на новом этапе, на новой основе. Вместе с тем вторая глава «Учителя словесности», являясь частью вполне самостоятельного произведения, выглядит своего рода этюдом рядом с завершенным полотном «Убийства».

 

 

Героям открывается ложность еще двух иллюзий, составляющих «общие идеи» их жизней: семейного счастья, «своей веры». Но можно ли сказать, что цель писателя - противопоставить ложным формам жизненного поведения какие-либо иные, истинные?

 

 

Ведь именно в качестве абсолютных авторских решений рассматриваются иногда те формы «другой жизни», которые рисуются Никитину в его мечтах. С другой стороны, Б. Зайцев, например, утверждал, что новая вера героя «Убийства» - это выражение чеховских представлений о должном, о норме1. Характерно: чтобы приписать это Чехову, Б. Зайцев цитирует финальные раздумья Якова Терехова, но обрывает цитирование как раз перед теми новыми вопросами, к которым Чехов приводит своего героя.

 

 

Вновь мы видим: чтобы свести задачу Чехова к утверждению «специального» образа поведения или образа мыслей его персонажей, интерпретатор либо дочитывает произведение «не до конца», либо вырывает облюбованный им поступок персонажа из контекста. Сводить пафос творчества Чехова к утверждению каких-либо конкретных рецептов жизненного поведения - значит чрезвычайно сужать масштабы чеховского мышления, чеховского охвата действительности.

 

Итак, отнюдь не восхваление порыва и его результатов: сами по себе неудовлетворенность средой, разрыв с ней не являются в чеховском мире решающими факторами, критериями для завершающей оценки человека.

 

184

 

Уже во времена «Иванова», «Припадка», «Сапожника и нечистой силы» Чехов знал, что вслед за этапом «возбуждения» у большинства его героев, обыкновенных русских людей, неизбежно следует этап «утомления», подавленности новым потоком вопросов.

 

 

В свете прослеженного нами сходства те конкретные формы, в которых выражаются стремления каждого из двух героев, выглядят «специальными», то есть частными случаями одного круга явлений, который интересовал Чехова, - средоточия авторских интересов и сферы авторских обобщений.

 

 

Герои пытаются сориентироваться в действительности. Им открывается ложность, иллюзорность их прежних представлений. Порыв к «другой жизни» ставит (или неизбежно поставит) перед ними новые вопросы - процесс поисков «настоящей правды» никем из чеховских героев не исчерпывается и не завершается. Вместе с тем «тревога», порыв, охватывающие героя, показаны как неизбежность, у него  происходит

«иссякновение иллюзий», а новая жизнь после этого - «нервная, сознательная»; все это говорит об универсальности и непрерывности процессов, в которые вовлечены чеховские герои. Искомая героями «настоящая правда» представляется каждому из них по-разному; автором же указаны ориентиры, критерии, необходимые  условия

«настоящей правды».

 

185

 

 

1 См.: Зайцев Б. Чехов. Литературная биография. Нью-Йорк, 1954, с. 103.