В апреле 1941 г. смертность в Варшавском Гетто впервые превышает 2000 человек за месяц. Пик смертности придется на август с его 5560 смертями.

Апреля 1941 г.

Мама, мне так плохо. Знаешь, иногда я ищу Зыгусе оправдания. Как то: он не пришел ко мне из-за стеснительности (он очень стеснителен!). Сегодня моя бедная, горячо любимая бабуля незатейливо попыталась меня приободрить, но вместо этого только еще больше разорвала мои и без того рваные сердечные раны. На их заживление потребуется время.
В толк не возьму, почему этот день кажется грязнее остальных.

 В апреле 1941 г. Страны «оси», продвигаясь вглубь восточной Европы, завоевывают и делят между собой Королевство Югославия.

Апреля 1941 г.

Я самая несчастная из всех! Почему Зыгуся пригласил на танцы Ирку? Зачем ему так досаждать мне? Знаешь, дорогой дневник, я все равно туда пойду. Пусть даже это станет пыткой. Я не могу оставить все как есть.

Мая 1941 г

Да здравствует май! Чувства снова проснулись. В кино мы сидели очень близко, рука в руке.
Зыгусе нравятся мои стихи. Все грозится их опубликовать. Вообще-то он замечательный, и я его так люблю, что аж дыхание перехватывает.

Мая 1941 г.

Вся моя жизнь навалилась на меня. Все 17 лет. Все мои чувства представляют собой одну большую кучу сухих листьев, для которых май — керосин. И куча все увеличивается и увеличивается, настолько, что одна искра может стать пламенем, языки которого взметнуться ввысь.
Подкинь туда сердце, мозг, разум, тело, и все превратиться в сплошной пожар — пекло и жажду его раскаленных алых губ.

Я, должно быть, сошла с ума? До экзаменов три дня! А я все хожу, в облаках витаю, думы думаю. Нисколечко не занимаюсь. Просто не могу! Зыгусины зеленые глаза, конечно, красивы, но самое красивое в нем — это его губы. Изумительные губы!

Мая 1941 г.

Это был самый чудесный майский вечер. По тропинкам мы забрались высоко на холмы. Могучая река Сан текла, поблескивая, краснея в закатном багрянце. Духовно мы были настолько связаны друг с другом, что я не уверена, что какая бы то ни было физическая близость могла бы превзойти эту связь. Даже не помню, о чем мы говорили. Помню только, что когда я заикнулась про его репутацию, он ответил: «Так значит, ты знаменитого мужа не хочешь, да?».

Даже не знаю, что сказать, так что, дорогой дневник, просто представь: тишина, зелень, май, закат, фейерверки и мы двое — влюбленные.

Да прибудешь со мной ты, дорогой дневник, Булюся и Бог.

11 июня 1941 г.
  Зыгуся сдал последний экзамен сегодня! Он сегодня Великолепен! Такой нежный и милый.

Июня 1941 г.

Еще один чудесный вечер. Появились звезды, взошла луна, а мы все сидели рядом и разговаривали друг с другом. Когда уходили, было так темно, что мы не могли найти дорогу и заблудились. Это было так внезапно, неожиданно, мило, и, в то же время пугающе — он сказал: «Ренуська, поцелуй меня», и прежде, чем я успела что-нибудь понять, это произошло. Он хотел поцеловать меня еще, но я ничего не могла с собой поделать: я вся дрожала.

З. сказал: «Давай попробуем еще раз? Прямо сейчас, или завтра». Я чувствую себя так странно, и в то же время хорошо. Поцелуй был такой легкий, невесомый, внеземной, деликатный. Подробнее? Ни слова больше! Я должна все обдумать и помечтать.

21 июня 1941 г.

Люблю эти зеленые глаза. Мы сегодня снова поцеловались. Но знаешь, дорогой дневник, поцелуй не был яростным или грубым, но наоборот был полон нежности, заботы и даже страха — Мы не хотим загубить то, что только-только прорастает. Да прибудешь со мной ты, дорогой дневник, Булюся и Бог.

Июня 1941 г.

Обессилев от страха, я не могу писать. Снова война, война между русскими и немцами. Немцы были здесь, но отступили ^[20] . Ужасные дни в подвале. Господь всемогущий, верни мне мою маму, спаси же тех, кто остался, и тех, кто ушел из города сегодня утром. Сохрани нас, спаси Зыгусю.

Я так хочу жить. Я падаю ниц пред тобою, и молюсь тебе от имени всех нас. Ночь сулит ужас. Я боюсь. Я верю, что ты меня услышишь, не покинешь в этот трудный час. Ты помогал мне до сих пор, помоги же и теперь. Господи, спасибо за помощь.

Я не знаю, что будет дальше. Почти весь город в руинах. В наш дом угодила шрапнель. Страшные дни. Стоит ли хотя бы пытаться описать их? Слова — всего-навсего слова. Ими невозможно описать, каково это, когда душа уходит в пятки от свиста пули. Когда твои чувства и разум, свисая с реактивного снаряда, умоляют: «Только не в этот дом!». И ты становишься настолько эгоистичной, что забываешь, что миновав твой дом, тот же самый снаряд найдет еще чье-нибудь жилище.

Дорогой дневник! Ты даже представить себе не можешь, насколько ценен для меня! В какие страшные мгновения я прижимала тебя к груди!

А где Зыгуся? Я не знаю. Очень надеюсь, что с ним ничего не случилось. Защити его, милостивый Господи, от всех зол.

За четыре часа до этого кошмара он послал мне последний воздушный поцелуй, когда я стояла на балконе. Сначала выстрел, затем сирена и, наконец, разрушительная, смертоносная буря. Я не знаю где Ирка, или Нора, или вообще хоть кто-нибудь.

На сегодня достаточно. Темнеет. Господи, помоги. Сделай так, чтоб вернулась мама и не о чем было печалиться.