Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися.

Он ещё не успел дочитать псалом – а в машине что-то уже неуловимо изменилось.

Тени исчезли.

Гримасы злобы на лицах его соседей сменились недоумением, непониманием, опасением, страхом:

- Ты чего там бормочешь? Заклинания какие-то?!

Аж мурашки по коже забегали…, - говорил один из бандитов, -

- Слушайте, а нас не видели, как мы его в машину сажали, а?

Чего-то мне внезапно в голову пришло…

Вспомнил чего-то…

Не, нас точно видели!

Слушайте, да на что он нам, этот богомольник, сдался?!

С ними только свяжись!

- Да…  У меня братан с одним попом связался – до сих пор жалеет…, - поддакнул другой бандит.

-Так этот же вроде не поп…, - возразил водитель.

Но старший и молодой бандиты уже вместе заговорили:

-А всё равно – смотри: сидит – бормочет тут!

Слушай, останови машину.

Останови – тебе говорю!

И, обращаясь к Алексею, закричали:

- Пошёл вон отсюда! Вали-вали! Поехали, пацаны!

Машина унеслась, скрылась среди падающего снега.

Белая дорога уходила вдаль, медленно падали снежинки.

Тень смертная отступила.

И Алексей закончил:

- Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое.

 

 

Князь

Возвращаясь из Нижнего Новгорода в Москву по железной дороге, я заметил в уголке вокзала - монаха, внимательно читающего книжку, видимо, молитвослов.

Вид старца показался мне замечательным!

Седые волосы и белая как снег борода как будто противоречили юношескому взгляду больших черных глаз.

Когда он окончил чтение и закрыл книгу, я подошел к нему и из разговора узнал, что он - иеромонах Гавриил, едет в Петербург по делам своей обители, что он монашествует уже более тридцати лет, а в прежней мирской жизни был офицером лейб-гвардии.

— Как это случилось, — спросил я, — что вы из офицеров решили сделаться монахом?

Верно, в вашей жизни произошло что-нибудь необыкновенное?

— Охотно передам вам, — сказал отец Гавриил, — повесть о моей жизни или, лучше сказать, о милости Божией, посетившей меня грешного.

Вот что он рассказал.

- Я родился в знатном и богатом семействе: отец мой был генерал, а мать — урожденная княжна.

Мне было семь лет, когда отец мой умер от раны, полученной в Лейпцигском сражении; а мать умерла ещё прежде.

Круглым сиротою поступил я на воспитание моей бабушки – княгини.

Когда минуло мне восемнадцать лет, я был уже юнкером в гвардейском полку, и помещиком двух тысяч душ, под попечительством дяди, который был мастером мотать деньги, и меня обучил этому нетрудному искусству.

Скоро я сделался корнетом в том же полку.

Года через два я был помолвлен с княжной Мэри, одной из первых красавиц того времени.

Приближался день, назначенный для свадьбы.

Но промысел Божий готовил мне другую участь: видно, над моей бедной душой сжалился Господь.

За несколько дней до предполагаемого брака я возвращался из дворцового караула.

День был прекрасный!

Я отпустил своего рысака, и пошел пешком по Невскому проспекту.

Мне было скучно, какая-то необыкновенная тоска стесняла грудь, какое-то мрачное предчувствие тяготило душу.

Проходя мимо Казанского собора, я зашёл туда: впервые отроду мне захотелось помолиться в церкви.

Сам не знаю, как это случилось, но помолился я усердно перед чудотворною иконою Божьей Матери, молился об удалении от какой-то неведомой опасности, о брачном счастье.

При выходе из собора остановила меня женщина в рубище, с грудным ребенком на руках, и просила подаяния.

До тех пор я был безжалостен к нищим, но на этот раз мне стало жалко бедную женщину, я дал ей денег и промолвил:

— Помолись обо мне.

Идучи далее, я стал чувствовать себя дурно, меня бросало то в жар, то в холод, мысли путались.

Едва дошедши до квартиры, я упал без памяти, к ужасу моего верного Степана, который находился при мне с детства, и часто (но, увы, безуспешно) предостерегал меня от многих дурных поступков.

Что было после — не помню, только представляется, как будто во сне, что около меня толпились врачи и еще какие-то люди, что у меня страшно болела голова и всё как будто кружилось вокруг меня.

Наконец, я совсем был без памяти.

Беспамятство продолжалось, как я узнал после, двенадцать суток, и я как будто проснулся.

Сознаю себя в полной памяти, но не имею сил открыть глаза и взглянуть, не могу открыть рта и испустить какой-нибудь звук, не могу обнаружить ни малейшего признака жизни, не могу тронуться ни одним членом!

Прислушиваюсь — надо мной раздается тихий голос:

— Господь спасет мя, и ничтоже мя лишит...