Избавителю и Богу нашему поим»

Господи! Как рассказать, как возблагодарить, как прославить Имя Твое за все милости, щедрости, спасительную любовь Твою ко всем призывающим Тебя? Сам помоги, Господи! «Воду прошед яко сушу, и египетского зла избежав, израильтяне вопияше: Избавителю и Богу нашему поим.»

Это было в войну, в 43 — 44 годы. Немцы, не удержавшись у стен блокадного Ленинграда, при бегстве своем гнали впереди себя мирное население. Сначала нашу семью перебрасывали из деревни в деревню вблизи Гатчины, потом за 24 часа, кто что успеет и может взять с собою, погрузили в вагоны, не объяснив, куда и зачем повезут. Так мы попали в Латвию.

Прожив там около года, услышали новый приказ: молодёжь, трудоспособные семьи — в Германию, остальные русские беженцы, как мы тогда назывались, должны были быть вывезены своими хозяевами латышами, которым было приказано принять и разместить нас по приезде нашем в Латвию. Сейчас приказано явиться на поле для отправки в Германию морским путём через порт Либаву. С братом Федей распрощались, как навсегда. Папа только со слезами на глазах просил и наказывал: «Если кто останется в живых, то не оставьте Олю». И всё. Надеяться на что-либо большее и лучшее было нельзя — война.

И вот мы на поле. Пожилые люди и старики, семьи с детьми, инвалиды. Сначала была хорошая погода, хотя и сентябрь. Расположились под открытым небом, спали и ели, кто как мог, на своих узлах и чемоданах. Из Либавы доходили слухи, что нас, русских, немцы грузят на верхние палубы своих военных кораблей, маскируя тем самым отступающие войска и оружие. Советские войска бросают русским листовки со словами: «Воздержитесь от погрузки, сегодня-завтра придём, освободим» и т. д. Кому захочется быть погруженным на такой военный немецкий корабль и увезённым? Тут же, не успеет отойти из порта такой корабль — и бомбёжкой и обстрелом — ни один не остаётся целым. Плавают и тонут тут и люди, и мешки, и вещи, и никому нет никакого дела до несчастных, ни в чём не повинных русских беженцев.

И вот мы, сидя в открытом поле в ожидании этой неизбежной отправки в Либаву, стали молиться Богу. Для меня, почти девочки, выросшей и воспитанной в советской школе, это моление было небывалым, потрясающим открытием. Лежу ночью, не сплю, слышу и слушаю покаянные молитвенные вопли читающих вслух, молящихся женщин, громко взывающих к небу, к Богу возносящих просьбы и мольбы о спасении. Мольбы были дерзновенные, исполненные силой, пророчески бравшие на себя вину за весь наш здесь находящийся народ. И так всю ночь, сменялись только голоса и лица молящихся.

А днём… Из углов и чемоданов устроили что-то вроде длинного стола, накрыли белым — простынями, скатертями, во весь длинный ряд понаставили икон и даже кое-где и лампадки, откуда-то явился священник в подряснике, и уже моление было организованно-общественным. Весь этот наш полевой беженский люд был здесь. Пели что-то церковное, молитвы читал священник. Молиться было радостно, интересно, сюда тянуло. Впервые здесь услышала и полюбила пение молитвы «Воскресение Христово видевше». Здесь забывались ужасающие страхи и слухи предстоящего нам потопления в пучине морской.

А по шоссейной дороге метрах в 10 — 20-ти от нашего поля беспрестанно двигались, шли, бежали, ехали, громыхали отступающие немецкие войска. Немцам было уже не до нас, и мы были оставлены в этом поле, как говорится, «на произвол судьбы».

Немного раньше этого что-то засуетилось в народе, как в потревоженном улье, о чём-то заговорили, зашушукались. Мама поинтересовалась, что случилось. «Что случилось? — отвечают, — а ты сидишь и не знаешь, что матери бегут выручать своих сыновей, которые назначены к отправке в Германию! Недалеко стоит состав, и наши сыновья находятся в нём!» Мама в ужасе: «Побегу и я!» — «Нет, уже поздно, немцы спохватились и ловят всех подряд, кого только увидят здесь, и бросают в эти вагоны». Но разве какую мать устрашат эти слова, если там её сын?

Побежала, пошла и наша мама. Идёт по дороге, а что в душе? Куда идёшь и зачем, да и чем поможешь? А если и сама не вернёшься к оставшимся здесь детям? Идёт, и вот навстречу ей латыш на подводе парных лошадей. Поравнявшись, с телеги спрыгнул наш Федя с криком: «Мама!» И сейчас не могу удержаться от слёз, вспоминая о такой встрече. Опять вся семья вместе! Чего уж лучше?! Теперь ничего не страшно.

— Федя, откуда ты, как?

— Да вот те люди, по соседству с которыми семья наша жила у хозяина — латыша, говорят мне, что здесь где-то на поле вывезены люди: «Беги Федя, может быть, там и твои родители».

Чудо? Да, чудо, по милости Божией, по общим молитвам и покаянию народному.

†