Париж. Посольство Российской Империи. 16 (29) марта 1917 года.

— Однако!

Полковник граф Игнатьев лишь покачал головой, возвращая Мостовскому его БУМАГУ.

— Алексей Алексеевич, вы знаете, в какой непростой ситуации мы оказались. Отношения между Россией и союзниками по Антанте стремительно портятся, и дай бог, чтобы дело не дошло до более серьезных инцидентов. Но мы должны быть готовы и к такому повороту событий. Я привез вам новые инструкции из Москвы, которые помогут вам сориентироваться в сложившейся ситуации. Государь высоко ценит результаты вашей работы во Франции и одной из моих главных задач в этой миссии является максимальное содействие вашей деятельности. Содействие во всех сферах, включая финансовые и организационные вопросы, скорейшее принятие решений на самом высоком уровне, обеспечение вас всем необходимым.

Игнатьев хмуро прошелся по кабинету.

— Александр Петрович, поверьте, мне очень лестно услышать о высокой оценке Его Императорским Величеством моей скромной работы здесь, но все же не могу не обратить ваше внимание на некоторые моменты. Я возглавляю российскую миссию в Межсоюзническом разведывательном бюро при военном министерстве Франции. Вся наша деятельность велась в интересах стран Антанты и против Центральных держав. Признаться, ухудшение отношений между Россией и Францией ставит нас здесь в весьма щекотливое, и, прямо скажем, в очень двусмысленное положение. Посольство, русская военная миссия и Русский Экспедиционный корпус могут стать заложниками такой ситуации.

— Я понимаю, я так же, как и вы, здесь, во Франции, выполняю повеления нашего Государя и военного командования. И наш долг быть готовыми защищать интересы нашего Отечества при любом варианте развития событий, уж простите за высокопарные слова. Межгосударственные отношения могут пойти в разнос в любой момент. Я смею ожидать такого ухудшения с началом судебного процесса над участниками Мартовского мятежа. У нас от силы недели две. И это при том, что вскоре начнется наступление Нивеля, которое так же может привести к весьма непредсказуемым последствиям для наших отношений со странами Антанты. И если мы не будем готовы, если мы не предпримем превентивных мер, то катастрофа будет целиком на нашей совести.

Полковник насторожился:

— О каких мерах вы говорите?

— Во-первых, мы должны быть готовы к ситуации, при которой из России поступит прямой приказ, запрещающий Русскому Экспедиционному корпусу принимать участие в наступлении Нивеля.

Игнатьев даже присвистнул.

— Это союзникам крайне не понравится, смею вас уверить.

— Вот именно, я об этом и толкую. Какие могут быть действия с их стороны?

Полковник сделал неопределенный жест.

— Трудно сказать. Возможно, союзное командование потребует интернирования корпуса, со всеми вытекающими последствиями. Возможно, сделают вид, что так и надо. Хотя я бы на это не очень-то рассчитывал. Однозначно, восторга не будет. Положение во Франции и Британии весьма неустойчивое. Пацифизм набирает обороты, растут революционные брожения, дисциплина в войсках падает. И скандал с Россией будет тут весьма некстати, а уж отказ от наступления может вызвать настоящую бурю, и во что она выльется, я предсказывать не берусь. Как, впрочем, и командование союзников. Поэтому реакция может быть, какой угодно острой. Для крайнего их недовольства достаточно тех сообщений, которые уже приходят из Москвы с призывами к миру.

— А если случится катастрофа, насколько велик шанс, что они предпочтут назначить крайних в лице России? Мол, из-за предательства русских верное наступление Нивеля провалилось?

Граф возразил:

— Пока, наступление Нивеля не выглядит совсем уж без шансов. Наоборот, союзники полны оптимизма, и мне кажется, весьма искреннего.

В свою очередь Мостовский уточнил:

— Вы же возглавляете разведку, разве у вас нет информации о том, что германцы готовятся и, разумеется, они в курсе самого наступления, его состава и примерных сроков?

Тот хмыкнул.

— Ну, Александр Петрович, быть готовым и удержать фронт, вещи все ж таки разные. Нет, нельзя однозначно быть уверенным в том, что Нивелю удастся прорыв, но пока преобладающее общественное мнение во Франции и во французской армии можно охарактеризовать примерно так: "Мы хотим мира, Эльзас и Лотарингию!". А за эти территории нужно наступать. Другое дело, если прорвать фронт не удастся, и потери французы понесут большие. Вот в этом случае всякое может случиться. И на этом фоне французским властям пример отказавшегося наступать русского корпуса, будет весьма неудобен, и в Париже это прекрасно понимают. Посему, можно ожидать любых мер, вплоть до интернирования корпуса. А может и всей военной миссии во Франции. Единственный вопрос — они сделают это до наступления или предпочтут не усугублять отношения и не подрывать общественное мнение накануне наступления. Я склоняюсь ко второму варианту. Тем более что, повторюсь, в Париже уверены в успехе предстоящего наступления.

— То есть у нас на подготовку к возможному интернированию корпуса есть пара недель времени?

— Возможно, даже недели три-четыре. Наступление так же требует времени. Я бы, разумеется, не исключал попытку интернирования до наступления, но шанс на это очень небольшой. Скорее, они предпочтут припомнить России отказ от участия в наступлении и отодвинуть от раздела победного пирога.

— Что ж, нужно готовиться к этому сроку. Нужно прозондировать участие Красного Креста и нейтралов в этом деле. Какова ваша разведывательная сеть в самой Франции?

Игнатьев смерил его мрачным взглядом.

— Прошу заметить, что это как бы не совсем дружественные действия по отношению к союзникам.

— Ну, французов и британцев это соображение не остановило от действий против России. А если серьезно?

Полковник почесал пальцем левую бровь и хмуро сообщил:

— Есть и во Франции и в Англии. Иначе, зачем мы здесь?

— Имеются ли выходы на местных революционеров?

Граф удивился.

— А это еще зачем?

— Затем, что на войне все средства хороши. И если мы ПОКА с Францией не воюем, то это не значит, что такой теоретической возможности не существует в принципе. Вот только не говорите мне, что у вас нет на сей счет вариантов на черный день.

Игнатьев встал и подошел к окну. Повисла тягостная тишина. Наконец, полковник нехотя произнес:

— Разумеется, есть такие выходы, есть контакты не только во Франции и Британии, но и в Швейцарии. Мы приглядывали за их деятельностью в отношении России. Но, скажу откровенно, это очень опасная публика. Особенно наши соотечественники по ту сторону Альп. Если полыхнет, то трудно будет их удержать в рамках. И заигрывания с ними могут весьма конкретно выйти боком всем. Ладно, что уж тут говорить, на войне как на войне. Если потребуется, мы сможем дать им координаты некоторых тайников с деньгами и оружием. Разумеется, там не так чтобы очень много, армию не вооружишь, мы же делали закладки на всякий случай, вдруг германцы прорвутся, и придется посольству и миссии действовать в тылу у немцев. Но, если вы действительно готовы открыть дополнительное финансирование, то можем эту тему постараться расширить. Но нужно помнить, что за нами пристально наблюдают, особенно сейчас.

Граф обернулся.

— И раз уж у нас зашел такой разговор, то может вас заинтересует генерал Иванов?

— Весьма! А где он?

— В Париже. Но все дело в том, что посол Извольский запретил предпринимать меры на территории союзной Франции.

Мостовский усмехнулся и произнес:

— Вот как? Интересно. А можно подробнее?