Неолиберальная служба левых и подлинный радикализм.

Внутренние противоречия левого (протестного) движения, как в России, так и во всем мире, его неспособность внятно, самостоятельно и убедительно сформулировать альтернативу неолиберальному порядку, являются основной причиной воспроизводства последнего.

Так или иначе, контролируемое правящими кругами протестное движение в его либеральном и лево-либеральном варианте, участвует в воспроизводстве неолиберализма[12] и потому само является объективно реакционным. В этом результате наиболее последовательно проявляется идейно-политическая несамостоятельность протестующих. Господствующая модель собственности и власти оказывается просто безальтернативной так же, как оказывается безальтернативным В.В. Путин на фоне прямо или косвенно контролируемой Кремлем либеральной и прочей «системной» и «несистемной» оппозиции. Режим «управляемой демократии» в России устоялся, и не потому, что он хорош сам по себе, а потому что все остальные сценарии развития страны, предлагаемые оппозиционными политиками, гражданскому обществу представляются либо неисполнимыми, либо наихудшими. Инициируемая оппозицией волна социального протеста разбивается о здравый смысл обывателя (в том числе и из рабочей среды), поддерживающего правительство как наименьшее зло. На каждую «Болотную» находится «Поклонная». Если критерием гражданской зрелости считать осознанность своих интересов, а не бездумное следование красивым лозунгам вопреки своим интересам, то окажется, что в России имеется одно из самых зрелых гражданских обществ в мире, несмотря на то, что говорят на этот счет либеральные стереотипы.

Таким образом, в современном обществе сама социальная революция превращается в симулякр. Воспроизводство симулякров становится здесь тотальным и распространяется даже на сферу их отрицания. Поэтому, к слову говоря, в современном «обществе симулякров» правые правительства нередко занимаются тем, чем должны заниматься левые, а последние – часто тем, что раньше было делом правых. «Очевидное», «явление», «слышимое» и «видимое» составляют здесь теологию повседневности, исключая любую скрытую сущность. Единственное, что противостоит этому номинализму в сфере теории – это анализ, а в сфере практики – неучастие во всех этих дискурсивных «явлениях», включая самые «революционные» и «радикальные» по их «дискурсу».

Вспомним еще раз К. Маркса: быть радикальным – это не значит занять какую-либо крайнюю позицию (как очень часто считают наши левые), на самом деле «быть радикальным – это значит понять вещь в её корне».[13] И не более того. В случае левых – это значит исходить не из своих «социалистических» хотелок, способных лишь породить очередной утопический проект. Это значит: выводить свои программы из объективных свойств современного общества, из возможных тенденций его развития.

Общество изменится не потому, что вы так захотите, и оно изменится не так, как вы захотите. Оно все это сделает так, как само захочет и на что само способно. Собственно, с признания этой незатейливой мысли и начинается истинный революционный радикализм. Все остальное – варианты политической умеренности. Поэтому неучастие в данном случае является эвфемизмом конкретной практики (в чем она состоит, мы обсудим ниже), поскольку участие в практической деятельности, заведомо обреченной на провал – в высшей степени абстрактно и бессодержательно. Политической борьбой имеет смысл заниматься не для того, чтобы совершать красивые подвиги, а для того, чтобы побеждать.

«Практика» современных «лево-радикалов» не менее отвлечена от реальности победы рабочего класса, нежели самая отвлеченная теория. Любителям противопоставлять революционную практику теории стоит напомнить, что на самом деле теория противостоит другой теории, а не практике как таковой, которой она проверяется и которой служит. Так и практика может быть противопоставлена не теории «вообще», а только другой практике: если вы действуете, исходя из ложных принципов, то ваши действия есть лишь их продолжение и им противостоят действия, освещенные другой, истинной теорией.    

В чем же выход? В чем заключается магистральный путь, выводящий человечество из затянувшегося кризиса капитализма и таящий в себе возможность разрешения его противоречий? Или мы должны согласиться с тем, что наступил пресловутый конец истории?