Я тоже подходил , но моей фамилии на конвертах никогда не было . Мой друг посверкивал большими очками , смотрел на меня чуть улыбаясь , грустно , ворошил конверты .

Он уехал на две недели раньше меня. И скоро на столике начали появляться мои письма. Иногда сразу по четыре - шесть конвертов. Я с удивлением распечатывал их... В одном были всего девять слов... «Спешу тебе сказать, что я готовлюсь к Новому году». В другом письме только восемь... «Поэтому хочу тебя поздравить с Новым хорошим годом!..». В третьем: «Желаю тебе успехов и радости»... В четвертом: «Крепко жму лапу». И под лапой, как улыбка, фамилия друга...

У меня много писем его, больших и маленьких, простых и деловых. Но эти особо...

Потом пошли письма от знакомых, которым я не говорил, где нахожусь...

– Вам опять больше всех пишут, – удивлялись мои соседки по столовой.

– Конечно, – кивал я, – почему бы нет?...

Однажды он приехал ко мне в больницу на глухом краю города, куда было невыносимо добираться, если тебя не везла санитарная карета. Куда шоферы такси не хотели ездить и врали, что баллон поменять пора, что сменщик умер, его хоронить некому... Гиблое место... Все же он приехал и привез мою работу, которую, мне тогда показалось, я, может быть, не успею доделать...

У себя дома, в холодной квартире, он посверкивал очками, ходил из угла в угол, показывая мне старинные прялки, найденные где - то в архангельской области. А шея у него повязана шарфом... Потрогал я батареи в доме – горячие. Дует из окон... У меня дома не дует, – говорю ему, – ватой конопачу. Быстро и хорошо. Ни клеить, ни мазать. Весной выкинул вату и всё. Я тебе тоже проконопачу. Квартиры своей не узнаешь...

«Ну что же, – басил он, – конопать, я согласен...». И тогда снова женись, – говорю я, – в такую хату любая придет, – самая престижная... «Не выношу престижных баб... Ни женственности, ни материнства... Ты не догадался, почему великий Андерсен так и не женился? – вдруг спрашивает он. – Всю жизнь писал сказки про женщин, а на свете нет ничего более несказочного, чем женщина. Бог, или кто - то создал женщину с единственной целью, нести миру человеческую привязанность.

Так она за шмотьем избегалась. Видит привязанность не в детях, не в сердечности, а в удовольствиях и шмотье...».

Не успел проконопатить ему окна.

Как много я раньше не успевал. Как много я не успел. Непоправимо не успел...

* * *

Я помог ей надеть полушубок. Застегнул верхнюю пуговицу, легонько мягко притянув к себе, увидел совсем рядом чуть припухшие губы, измененное, невыразимо милое лицо, измененные в материнской нежности глаза. И не мог сразу отпустить от себя. Так и стоял минуту в невозможности передать, пересказать охватившее меня смятение, желание делать невероятное, невыполнимое, великое, нежное...

– У меня такое предчувствие, что мы скоро вернемся туда... к нам... домой.

Она еще больше приблизилась ко мне губами. Я смог уловить ее шепот.

– Я во сне видела...

Что - то кольнуло меня.

– Поклянись мне, – сказал я, почти касаясь ее лица, – Чтобы ни случилось, он останется... Он должен быть... Ему нельзя не быть...

– Разве иначе возможно? – в глазах у нее слезы. – Никогда, никогда, никогда... он твой... мой... ты любишь меня?

– Милые вы мои, неповторимые...

* * *

Она взяла меня под руку. Мы вышли из тамбура. Я помог ей закрепить лыжи. Сегодня мы идем в ее теплицу.

– Больше я тебе не разрешу копать грядки.

– Я не копаю, – она улыбнулась.

– Дергать, корчевать. Все равно что.

– Кому же этим заниматься?... Они чахнут без рук.

– У меня стало много времени. Я сам.

– Тебе кажется, просто... Не могу такое забросить...

Из белого и холодного мы попали в зеленое, жаркое, пряное, цветное. Надели зеленые халаты. Она стала похожа на заведующую лабораторией. Халат шел ей, делал строгой, важно занятой.

– Вот мои владения. Всему нужны руки. У всех разные вкусы, настроения, желания... Тут иноземные гости, – повела она рукой вдоль кустарников, – очень капризные. Один желтеть начал, гадаю, что с ним... Вот этот венчик, по - твоему, кто?

Склонилась над ершистым зеленым дикобразом в кадке, упрятанном почему - то в прозрачный пакет.

– Пальма? – предположил я.

– Ничего подобного. Куст, а не дерево. Куст ананаса – Вот, южное деревце, – она потрогала ветку с меленькими жесткими листьями.

– Анчар? – пошутил я.

– Гранат... Не подходи близко. Поливалка нежданно брызгает. Мокрый будешь.

– Ну вот, и летний дождь у тебя есть. Привереды какие.

– Мы трогать их не станем. Пойдем, наших навестим. Огурцы, помидоры.

«Наши» стояли в ящиках на этажерках, рядами.

– Вот ножницы, обрежь все боковые побеги. Только сверху оставишь по три кисточки... Посмотри, как я делаю.