Равнина погрузилась в ночь, природа замерла. Только койот, изливая душу чутким звездам, робко нарушал безмолвие, но его заунывный вой, казалось, делал тишину еще более полной.

Подернутые серой пеленой угли излучали тепло и мрачный таинственный свет. Время от времени затаившийся в них огонь натыкался где‑то внутри на сухую ветку или недогоревшее полено, и тогда крошечные язычки пламени радостно подпрыгивали, быстро поглощая головешку.

— Хорошо бы выступить до рассвета! — Кэйт не отрываясь смотрела на угли. — Отойдем на запад, а потом остановимся и обследуем местность вокруг города. Избежим неприятностей и кое‑что разузнаем об этой стране. — Мы сидели и тихо разговаривали, но я непрерывно пытался уловить в окружающем безмолвии звуки, которые все же так надеялся не услышать. — Не знала, что ты воевал за конфедератов, Кон. — Сменила тему Кэйт. — Ты никогда ничего не рассказывал о себе.

— И без того обо мне много болтают.

— Но кто знает, где правда, а где вымысел? Да я почти ничего о тебе не знаю. Кроме того, что тебе нет равных, когда дело доходит до драки или боя, мне тоже ничего не известно. Ты появился в тот момент, когда я очень нуждалась в помощи, и потом остался. Не представляю, что бы я без тебя делала, Кон!

Я почувствовал себя глупо. Кэйт сама могла со всем справиться, ее отличала какая‑то упругость, подобная той, что не дает» сломаться хорошему стальному клинку. В Испании я видел такой клинок, рапиру Толедо. Кэйт была очень сильным человеком, но, не в пример Макдональду, обладала еще гибкостью.

Это она построила наше ранчо, построила его на голом месте, преодолев массу трудностей. Я помогал ей, чем мог.

— Да что обо мне рассказывать, — пожал я плечами. — Говорили, что родился на реке Рапидан, в Вирджинии, но потом семья перебралась в Техас. Когда мне исполнилось девять лет, апачи убили моих родителей и забрали меня с собой в Мексику. Три года я жил как индеец, потом украл пони в сбежал в Сьерра‑Мадре. Оттуда — вернулся в Техас.

День гибели моей семьи не забуду никогда. С утра папа взялся за топор и пошел корчевать огромный пень акации неподалеку. Одним топором ковырять эту махину предстояло очень долго, работы еще оставалось начать и кончить. Теряя терпение, папа иногда бросал топор и садился рядом. Но каждый раз, когда кто‑нибудь из нас проходил мимо, он неизменно вставал и пытался перерубить неподатливый главный корень, чтобы ослабить наконец сопротивление древнего гиганта. В очередной раз прервав работу, папа взял ведра и отправился к ручью за водой, а я подхватил топор и стал колотить по пню.

Мама сидела в хижине, укладывая волосы, и ждала, когда папа вернется, чтобы начать воскресное чтение Библии, которое все мы очень любили, поскольку с тех пор, как отец решил поселиться у нашего ручья, ни на что другое, кроме работы, не оставалось времени. Все же по воскресеньям, после Библии, мама с папой читали мне и другие книги, которые они привезли с собой. Больше всего я любил поэмы «Мармион» и «Лочинвар», но и некоторые другие, такие, как «Стихи древнего матроса», мне тоже нравились.

Вдруг мама появилась на пороге и как‑то необычно, не своим голосом закричала:

— Кон, быстро иди сюда… Быстро!

Я испугался, потому что это было совсем не похоже на маму, но повернулся и побежал к дому, не выпуская из рук топор.

Мама оставила небольшую щелку в двери. Я услышал, как скрипнуло распахнувшееся окно, и тут же раздался выстрел из папиного ружья. Я обернулся посмотреть, в кого стреляла мама. Но тут ружье бухнуло еще раз, в ответ просвистела стрела… и мамы не стало.

Позже, умудренный горьким опытом, я радовался, что все произошло именно так. Тогда же со всех ног бросился к двери, но было уже слишком поздно. Услышав настигающие шаги за спиной, я повернулся и замахнулся топором. Индеец схватил меня за руку и с силой вырвал его, а я смотрел ему прямо в лицо — лицо первого в моей жизни апача.

Много часов спустя, когда мы уже пересекли мексиканскую границу и направились в Сьерра‑Мадре, я отчетливо представил лицо отца в ту последнюю минуту. Меня вывели из дома и поволокли к ручью. Там на берегу и лежал папа, пронзенный тремя стрелами. Одна стрела попала ему в спину, две другие — в грудь. Он повернулся, чтобы лицом встретить свою смерть. Будь у него тогда ружье, он имел бы шанс постоять за себя.

Его предупреждали никогда не выходить из дома безоружным, но до того момента папа не видел живых индейцев и недооценивал их коварства. Вот почему всю свою жизнь я не расстаюсь с ружьем.