Как обычно, мне повезло меньше.

Но все было бы куда проще, если бы у меня была машина.

Кто-нибудь может представить себе среднестатистического восемнадцатилетнего гражданина Америки — что уж там — подростка, не имеющего тачку?! Я не могу. И я страдаю из-за отсутствия личного транспорта.

Однако мои горячо любимые родители абсолютно уверены, что я могу прекрасно обойтись и без машины, и не сожалеют, что я, уже сгоревшая от стыда, замучила Джесс, которая тоже устает на работе, с просьбами выручить меня, чтобы я не умерла где-нибудь по дороге домой. Похоже, моя усталость волнует Джесс больше, чем их.

Мама и папа.

Брр.

У меня такие отвратительные родители.

Лжецы. Эгоисты.

Я уже говорила об этом?

Плевать. Скажу еще раз.

Они эгоисты.

И лжецы.

И еще раз эгоисты.

И снова лжецы.

Они живут, душа в душу вот уже десять месяцев. Я с трудом верю, что чудесное возвращение моего блудного отца спасет их покрытые лицемерием идеальные отношения. Они оба думают, что любят друг друга, но мне виднее со стороны. Я знаю, просто уверена, что в скором времени отец смоется к какой-нибудь очередной молоденькой Принцессе Техаса. Его не хватит надолго. По крайней мере, его здесь ничто не держит. Если много лет назад мой папа терзался тем, что у него маленькая дочь, то сейчас я выросла, и он может спокойно валить на все четыре стороны. Я только спасибо ему скажу. Правда.

Моя мама, сорокаоднолетняя, обескураженная и окрыленная возвращением любви всей своей жизни, надеется, что плохие времена остались в прошлом. Она верит, что, в конце концов, я перестану обижаться на них с папой и вольюсь в состав безупречной семьи. Мама даже подумывает о том, чтобы завести собаку. Когда она сказала мне об этом, я посмеялась. Моя мать просто сошла с ума.

Не будет никакой собаки. Не будет хорошей семьи. Ничего не будет. Изо дня в день я мечтаю лишь о том, чтобы лето поскорее подошло к концу, и я смогла уехать вместе с Джесс в колледж в Южной Дакоте.

Если кто-нибудь спросит меня, почему я работаю официанткой в кафе «Голд» за мизерную зарплату, я отвечу ему, что лучше проводить свои дни, дыша одним воздухом с Максом, который не устает отчитывать персонал и разбрасываться неуместными и абсолютно несмешными шутками, чем делать вид, что мне приятно находиться в обществе моих родителей.

Я много раз спрашивала себя: какая она — граница, отделяющая нормальную жизнь от отчаяния?

Похоже, я уже переступила ее и сейчас нахожусь где-то за гранью...

— Питерсон, черт бы тебя побрал! — я вынырнула из мыслей и вздрогнула, когда услышала за спиной гремящий голос Макса.

Подскочив и обернувшись, я увидела его с огромной коробкой, которую он еле держал в руках.

— Убери свою тощую задницу с моего пути, или это дерьмо свалится прямо на тебя, — кричал он, дергая головой, как бы говоря, чтобы я проваливала.

О, я забыла сказать? Макс такая лапочка, когда злится. Да и когда не злится, его тактичности можно только позавидовать.

Я не сомневалась, что Макс говорит правду, и если я не отойду, то окажусь под грудой звенящего чего-то, чем забита гигантская картонная коробка.

Я вздохнула и прижалась плотнее к барной стойке, у которой стояла вот уже битый час и стучала пальцами по деревянной поверхности. Макс едва втиснулся в расстояние между мной и стеной. Он был толстым — фунтов так триста пятьдесят (прим. пер. 113 кг), и высоким — шесть с половиной футов (прим. пер. 198 см). Гора, никак иначе не назовешь. В силу своих габаритов Макс был неповоротлив, неуклюж, постоянно потел, отчего было ощущение, будто он никогда не покидает душ.

— Никакой пользы, Питерсон. От тебя никакой пользы. И зачем я только нанял тебя? — донеслось до меня его бурчание.

Я сдерживала улыбку, как могла, но в итоге усмехнулась и поймала на себе гневный взгляд босса.

— Тебе смешно, Питерсон? — у входа в коридорчик, ведущего на кухню и в кладовую комнату, Макс остановился.

Меня всегда забавляло, когда он звал меня по фамилии. А он всегда так делал, и я всегда смеялась. Слава богу, я все еще не уволена.

Я закашляла, пытаясь замаскировать свое веселье, и убрала улыбку с лица, сделав его серьезным.

— Нет, нет, — пробормотала я. — Совсем не смешно.

Он нахмурился и скрылся в коридоре, бурча себе что-то под нос.

Вздохнув, я развернулась лицом к залу и устремила взгляд на отстающие часы. Стрелки на них показывали 19.48 вечера — значит, сейчас почти без десяти девять. По моему телу прошлась волна бодрости, и на лице вновь засверкала улыбка. Конец рабочего дня? Что может быть прекраснее?