В поисках за телесной оболочкой духа-призрака

 

 

На обратном пути от сумасшедшего дома Путилин задумчиво си­дел в коляске.

¾ Ты, кажется, можешь быть доволен, Иван Дмитриевич?

¾ Почему?

¾ Насколько я понял, ты напал на след.

¾ Этого, увы, еще мало, доктор. Мало напасть, надо найти. И по­том для меня ясна одна деталь. Однако попытаемся.

В номере «Лоскутной» нас ожидал В.

¾ Я заехал узнать, Иван Дмитриевич, не потребуются ли вам мои агенты.

¾ Спасибо, но в настоящую минуту они мне не нужны. Мне при­дется воспользоваться их услугами, но несколько позже.

¾ Вы что-нибудь узнали?

¾ Ничего.

В. недоверчиво поглядел на Путилина.

Разговор перешел на другие темы.

— Скажите, коллега, какие у вас в Москве есть костюмерные за­ведения-мастерские? — вдруг неожиданно спросил Путилин. — Я, как петербуржец, этого не могу знать...

В., польщенный обращением Путилина к его, В. помощи, ожи­вился.

¾ Костюмерная мастерская Пинягина, такая же мастерская Ла-шеева. Есть еще несколько.

¾ Это крупнейшие?

¾ Да.

¾ Где находится Пинягина?

¾ Большая Дмитровка, здание Дворянского собрания.

¾ А Лашеева?

¾ Газетный переулок....

¾ Так, так... Вы ожидайте меня, коллега, под вечер. Может быть, вместе будем работать.

...Зеркальные окна. Вход между колонн — и сразу помещение, производящее впечатление чрезвычайно любопытное.

Всюду — всевозможнейшие костюмы, сверкающие золотом, серебром. Вот стоит римский воин: блестящие латы, горделивый шлем, короткие штаны, широкий меч и круглый щит. Все это надето на манекен. Перед вами воссоздается картина железного непобедимого воина античного великого Рима. Рядом с центурионом-легионером — изящная, изнеженная фигура французского маркиза времен вели­колепных Людовиков... Там, дальше, — испанские гранды, венециан­ские дожи, русские бояре, гугеноты, монахи, пейзане и герцогские мантии. Какая поразительная смесь лиц, эпох, народов! Каски, шле­мы, плащи, береты, треуголки, колпаки, кокошники, короны и кики, ленты, звезды. Вот вам вся история чуть не с сотворения мира! Исто­рия наглядная в море красок одежд. Это знаменитая костюмерная Пинягина.

Когда Путилин вошел туда, то невольно залюбовался. Все блиста­ло, сверкало, поражая зрение гаммой тонов, красок.

¾ Что вам угодно? — подошел к Путилину полный господин.

¾ Получить от вас некоторые сведения. Я — Путилин, начальник петербургской сыскной полиции.

Управляющий костюмерной вздрогнул и удивленно поглядел на знаменитого, но и «страшного» гостя.

¾ Вы-с — Путилин?

¾ Да, я. Разве вы меня знаете?

¾ Помилуйте, о вас вся Москва говорила, когда вы хлыстов и скопцов изловили, и после иверских святотатцев.

¾ Так вот, я хочу спросить у вас кое о чем.

¾ Пожалуйте, пожалуйте сюда! Здесь нам никто не помешает. — Они вошли в небольшую комнату, где под стеклами находились бутафорские драгоценности.

¾ У вас костюмы петровских времен имеются?

¾ О! — вырвалось горделиво у управляющего. — У нас есть кос­тюмы всех времен.

¾ Костюм, например, сержанта петровского или капитана.

¾ Ну, конечно, господин Путилин!

¾ Скажите, пожалуйста, вы не можете мне достоверно сказать, продавали вы или же отдавали напрокат за последнее время подо­бный костюм!

Управляющий на секунду задумался,но потом хлопнул себя рукой по лбу.

¾ Совершенно верно. Отдавал и отдаю напрокат.

¾ Кому?

¾ Я сейчас погляжу в книгу.

¾ Постойте... Я вам опишу его приметы. — И Путилин стал описывать их.

¾ Так... так, — поддакивал управляющий костюмерной.

¾ Похоже?

¾ О да! Это он. Нужно вам сказать, что этот господин мне всег­да казался большим чудаком. Придет, возьмет напрокат этот костюм, заплатит десять рублей, а наутро обратно его приносит. Теперь время не маскарадное, куда, думаю, ему этот костюм? Раз спросил его: для чего, дескать, он требуется. Господин поглядел на меня странно как-то и ответил: «А вам не все равно?»

¾ Он брал костюм не каждый день?

¾ Нет. С перерывами. Дня через два, через три. Я ему опять ска­зал: да не лучше ли вам купить его! Вы ведь за прокат больше пере­платите. Да вот, если вы интересуетесь, господин Путилин, этим человеком, так вы можете его скоро у нас повидать.

¾ Как так?! — вырвалось у Путилина.

¾ Он сегодня обещал опять взять костюм. Сейчас должен быть.

Прошло с полчаса. Путилин занимался рассматриванием костю­мов. Наконец дверь отворилась, и в костюмерную вошел средних лет человек.

¾ Костюм мой! — резко бросил он управляющему.

¾ Пожалуйте, пожалуйте... Сейчас только пуговицу пришью. От­рываются они часто у вас.

Путилин впился взором в странного посетителя. Длинные волосы, по плечи... Бритый подбородок... Густые брови. Для Путилина доста­точно было взглянуть только один раз, чтобы сразу определить, что волосы, усы и брови поддельные.

Таинственный незнакомец тут же, в нише за костюмами, стал пе­реодеваться. Поданную ему треуголку он спрятал под длинный чер­ный плащ, в который задрапировался наглухо.

¾ Вот вам десять рублей! — небрежно швырнул бумажку на кон­торку. — Завтра утром.

Глаза его горели. Движения были порывисты, суетливы. Он горделиво кивнул головой и вышел из костюмерной.

¾ Видели? — рванулся к Путилину управляющий. Сильнейшее любопытство, видимо, одолевало его.

¾ Видел. Спасибо. До свидания.

И Путилин быстро последовал за черным плащом.

Управляющий остался с широко раскрытым ртом.

 

 

ПОСЛЕДНИЙ УЖАС МОСКВИЧЕЙ. ЛЕГЕНДА. БОРЬБА НА КРЫШЕ БАШНИ

 

 

Я сидел и разговаривал с В., который почти все время дежурил в номере Путилина.

¾ Я убежден, что дело это настолько темное, что раскрыть его не удастся Ивану Дмитриевичу, — говорил он мне.

Путилин быстро вошел в номер как раз при этих словах.

¾ Если угодно, господа, еще раз посетим Сухареву башню.

Мы вскочили.

¾ Мне надо еще кое-что осмотреть. Торопитесь.

Путилин пошел из номера. Мы бросились заним следом.

Опять эта тьма, этот отвратительный спертый воздух; эта страш­ная лестница; эти кирпичи, обрушивающиеся под ногами.

И опять это хлопанье совиных крыльев, писк разъяренных крыс.

¾ Для того, господа, чтобы вы мне не мешали в моих исследова­ниях, я должен вас спрятать.

Голос Путилина звучал резко, повелительно. Так всегда он гово­рил накануне генеральных сражений.

Перед входом с лестницы в комнату-склеп башенки находились две ниши: одна — справа, другая — слева.

¾ Вы В., будьте добры стать здесь, а ты, доктор, — там. Прошу вас хранить, господа, полное молчание. Что бы выни увидели, что бы ни услышали, будьте немы, как рыбы.

¾ А где же вы сами будете, Иван Дмитриевич? — спросил мос­ковский сыщик-начальник.

¾ Тут же, около вас.

Наступила мертвая тишина. Еле заметная полоска лунного света тускло пробивалась через оконце башенки. Обманутые вновь насту­пившим безмолвием, совы и крысы вернулись в свое мрачное жили­ще. Сколько времени прошло, я не знаю. Но вдруг протяжный скрип-стон достиг наших ушей. Я вздрогнул, насторожился, за­мер. По лестнице кто-то поднимался. Слышалось прерывистое, взвол­нованное дыхание и тихое бормотание.

¾ Я здесь опять... мое здесь царство.

Говоря откровенно, я чувствовал себя далеко не спокойно. Я слы­шал, как билось тревожно-пугливо мое сердце. Около меня, совсем сдавив меня, стоял Путилин. Большая черная фигура быстро прошла мимо нас. Невольно я схватил Путилина за руку.

¾ Тс-с!.. — еле слышно прошептал он.

Блеснул слабый огонек крошечного фонаря. Высокий призрак снял с себя плащ-мантию.

Путилин слегка отодвинулся от меня, стараясь ближе придвинуть­ся к комнате-склепу. А то, что там происходило, было действительно странно, необычайно, казалось какой-то грезой, каким-то кошмаром, больной фантазией. Посредине пола на коленях стояла высокая фигу­ра призрака — офицера петровских времен! Он вынимал кирпич за кирпичом и теперь уже громко говорил, говорил... Великий Боже, как он говорил! Это был безумный, восторженно-экзальтационный крик, то плачущий, то хохочущий.

 

Знаю я башню, знаю одну,

Клад вековечный в ней я найду!

Камень за камнем стану снимать,

Клад драгоценнейший в недрах искать.

Уныло-страшно звучит плачущий напев...

 

¾ Найду, найду! Я постиг, я разгадал тебя, Сухарева башня! Я узнал твою заповедную тайну... Ха-ха-ха... Они меня считают безумцем! О проклятые, слепые палачи! Я говорил им, что здесь, в этой вот башне зарыт клад.

Жигули, ай Жигули! Сухаревка, ай Сухаревка!

Безумный человек вскочил. Он хохотал, размахивая руками.

¾ Я царствую здесь! Эй, совы, крысы, вы мои верные друзья, ко мне на помощь! Прогрызите скорее вашими острыми зубами послед­ние камни, откройте мне клад заповедной башни!..

Махают крыльями совы, злобно визжат крысы.

¾ И там яхонты самоцветы, жемчуга белопенны. О-го-го-го!

Сверлит нож, давая искры, старые камни старой башни... А бе­зумный голос покрывает шум совиных крыльев, писк крыс, сверле­ние ножа.

 

Был красавец один, офицер молодой,

офицер молодой, офицер удалой.

Полюбил он красавицу всею душой,

всею душой до доски гробовой!

Поженились они... А уж скоро жена

изменила, прокля­тая, мужу она!..

Прежде чем с милым своим убежала,

Мужа обкрала и здесь зарывала.

После хотела сокровища взять,

Чтоб с полюбовником вволю гулять.

 

Поет страшный призрак. Нудно, жалостливо... Холодный пот вы­ступил у меня на лбу. Вдруг призрак выпрямился, насторожился. Чего он испугался? Уличный шум еле слышно донесся сюда в эту ста­рую дряхлую башню.

¾ А-а?! Караулят меня? Не хотят, чтобы я достал заповедный клад? О, подлецы, я вас перехитрю! Я покажусь вам, как страшный грозный призрак, стерегущий склепы, башни. Вы побледнеете, вы за­трясетесь от ужаса! Ха-ха-ха-ха!.. Я спасу мое сокровище от вашего нашествия!

Высокий призрак «Петр Великий» бросился к стене. Он продол­жал петь безумным голосом свою песню:

 

Но муж обманутый не дал гулять:

В башне, ах, ночью стал поджидать.

Деньги найду я, что скрала жена,

И надо мною будет качаться она.

 

¾ Наверху, на болту... Повешу, повешу! — и с обезьяньей ловко­стью, точно сомнамбула, призрак стал карабкаться по стене.

Минута — и он достиг окна. Вскарабкался — и через окно выско­чил на крышу.

¾ Ну, теперь пора! — возбужденно проговорил Путилин, выходя из своей засады.

Я еле переводил дух. В. был в таком же состоянии, что и я.

¾ Видели вашего страшного призрака, коллега? — насмешливо обратился Путилин к В.

¾ Вы бог сыска, дорогой Иван Дмитриевич! — заплетающимся языком пробормотал он.

Путилин пошел к стене.

¾ Ради Бога, Иван Дмитриевич, да неужели ты хочешь лезть за ним? — воск­ликнул я, страшась за участь моего гениального друга.

¾ Как видишь, — усмехнулся Путилин и вскарабкался на стену.

¾Но ведь это безумный риск, Иван Дмитриевич! — поддер­жал меня В. — Мало ли что может там случиться, на крыше?

¾ Что бы ни случилось, я не имею права оставлять безумца на такой огромной высоте. Спускайтесь вниз, голубчик. Берите тех лю­дей, которых я оставил в проезде башни, захватывайте лестницу и сейчас же идите все сюда. Лестницу поставьте у окна. На верхней ступеньке пусть стоит кто-нибудь в случае, если понадобится подать мне помощь и взять призрака.

Путилин полез по стене и, подобно страшному духу Сухаревой башни, быстро выскочил из окна.

Ночь была на редкость светлая, лунная.

И вот тут-то случилось то, что повергло людей еще в больший ужас.

Теперь они увидели на башне не одного, а двух призраков!

Тот, первый призрак «Петр Великий» стоял, держась одной рукой о крышу башенки, а другой — подбоченясь. Поза была вызывающе-горделивая. Бледное лицо с безумно горящими глазами кривила страшная усмешка.

¾ Проклятье! Я, я перед вами! — шептал призрак.

Но второй призрак был в диковинку. Он стоял за выступом ба­шенки. Весь в черном, с седыми бакенбардами.

¾ Господи... Господи, сохрани, помилуй! — в ужасе шептали москвичи, случайные зрители страшного видения.

Нога Путилина поскользнулась. Этот легкий шум был услышан «Петром Великим». Он порывисто обернулся и на одно мгновение как бы застыл, замер. Но это было именно только одно мгновение.

В ту уже секунду яростный вопль бешенства вырвался из груди безумного человека.

¾ А-а? Пришел? Нашел? Подкараулил?! Ты, злодей, отнявший у меня жену... клад? Я... я рассчитаюсь с тобой!

И он бросился на Путилина, полный бешенства, ярости. Путилин, сохраняя все свое хладнокровие, вступил в борьбу. Внизу на площади слышался испуганный рев голосов.

¾ Смотрите, смотрите на башню! Что там делается! Что там де­лается!

А делалось там действительно нечто страшное: два «призрака», крепко сцепившись, боролись не на живот, а на смерть.

«Петр Великий» стремился сбросить с крыши Путилина.

¾ Ко мне! На помощь! — прогремел голос изнемогавшего Путилина, от не­посильной борьбы с обезумевшим человеком. По лестнице уже карабкались люди во главе с В. И вовремя: еще секунда, и Путилина не стало бы. Все бросились по скользкой крыше к борющимся и оттащили су­масшедшего, крепко связав его веревками.

¾ Га-а-а! — хрипло вылетали у него бешеные выкрики.

Триумф Путилина был полный.

¾ Как вы дошли до ключа, Иван Дмитриевич? — спрашивали мы все великого сыщика.

¾ По своей «кривой», друзья мои. Когда я услышал о привидении на Сухаревой башне, мне вспомнилась легенда о том, что в башне зарыт клад. Осмотр башни подтвердилмое предположение: в полу и стене были раскопки. Вопрос был только в том, кто его домогается. Из числа исчезнувших я остановился на сумасшедшем Яновском. Здоровый человек не стал бы проделывать такого маскарада. Осталь­ное вы знаете. Больная фантазия помешанного переплела чистую ле­генду о зарытом кладе с собственной трагедией.

 

 

 

ПЫТКА ИВАНА ГРОЗНОГО (IV)

ЛЮТЫЙ ПОМЕЩИК

Судьба забросила Путилина в имение его дальних родственников, Х., в Н-й губернии.

Я настойчиво советовал моему талантливейшему другу несколько отдохнуть после его непрерывных трудов.

— Друг мой, не будет ли это роскошью? — улыбался Путилин.

— Ты считаешь, Иван Дмитриевич, отдых роскошью?

— Что поделаешь... Я, как тебе известно, не принад­лежу самому себе.

— Но ты рискуешь не принадлежать никому, кроме Нирване, если будешь так форсить своим здоровьем. Не лучше ли немного отдохнуть, собраться с силами?

Он внял моим увещаниям и мы очутились в имении Х.

— Веди растительную жизнь. Пей молоко, собирай грибы, а главное — не думай!

Путилин усмехнулся.

— Так-таки ни о чем?

— Ни о чем. Я знаю, дорогой Иван Дмитриевич, твою непоседли­вость, ты и в мирно шумящих соснах готов видеть следы страшных преступлений.

— А ты, доктор, вполне убежден, что здесь, в этих окрестных поместьях, все благополучно?

— Да ни о каких разбоях не слышно. Вообще, ты можешь, мой знаменитый друг, хоть на короткое время забыть свою знаменитую «кривую».

— «Знаменитый» и «знаменитую»... Гм... гм, — усмех­нулся Путилин. — Ты говоришь это так уверенно...

Кормили нас как на убой. Цыплята, молодые двухнедель­ные барашки, жирные «полотки», всевозможные соления, варения, настойки.

— Скучно, — сказал мне как-то великий сыщик.

— Почему? Посмотри, как дивно хорошо кругом. В огороде чудесный запах овощей: как пахнет укроп; какая завязь огурцов; как алеют и синеют головки мака. Какая красота разлита во всем, повсюду!

— А кто знает, доктор, может быть в этой благо­датной природе кто-нибудь плачет, тоскует.

Мысль моя о мозговом переутомлении Путилина полу­чила реальную окраску.

«Ну, разумеется, он — переутомился. Ему во всем чудятся ужасы преступлений, злодейств».

На пятый или шестой день нашего пребывания в имении Зеленые лужки, принадлежащем Х., Путилин обратился ко мне.

— Итак, все спокойно?

— Все.

— И в этом ты твердо уверен?

— Полагаю. Думаю. Убежден.

— Подойди ко мне!

Я с живейшим любопытством подошел к моему великому другу.

— Смотри прямо!

Голос его зазвенел знакомой мне резкостью.

— Куда?

— Все прямо. Видишь ли ты там, вдали, красивую усадьбу, расположенную в лощине?

— Вижу.

— Ты не знаешь, кому она принадлежит?

— Откуда я могу это знать? Я первый раз в этой местности...

Я пристально, сильно заинтересованный, впился взором в эту усадьбу.

Большой, белый каменный дом.

Он выдается из парка, густого, тенистого, которым, словно кольцом, охвачен.

— Это недалеко отсюда. Всего с полверсты. Прекрасно. Дом, как дом. Усадьба, как усадьба. Дальше-то что?

Гениальный сыщик чертил палкой по песку.

— Там, доктор, дьявол живет… — тихо пробормотал он.

— Как дьявол?

— Очень просто. Там живет лютый помещик...

— Почему «лютый», отчего ты называешь его дьяволом?

Я во все глаза глядел на знаменитого сыщика. А утро было на редкость хорошее: в воздухе немолчно звучала песнь птиц, к которой робко, несмело приме­шивался стук травяных кузнечиков.

— Тюи-тюи... Ку-у-ку! Ку-у-ку!.. Тюи-тюи..

— Ток-ток-ток... Чик-чик-чик. Природа справляла свой великолепный пир. Гимн ее несся к тому бездонному небу, где жаво­ронки купаются в синеве воздуха и где они так сла­достно поют.

Путилин выпрямился.     

— Слушай. Сегодня поутру ко мне пришел крестьянин этой проклятой усадьбы. Она принадлежит...

— Кому?

— Не догадываешься?

— Нет.

— Она принадлежит богатейшему дельцу из «потомственных русских дворян», награбившему деньги и решившемуся отдохнуть на «новой земле». Это Ехменьев — барин хоть куда. Он женат... Одна дочь от прежней жены в пруду утопилась.

— Но при чем же здесь ты, Иван Дмитриевич?

— Слухом земля полнится, доктор. Крестьянин — он арендует у барина хуторок один. Как его угораздило узнать, кто я, — не знаю, знаю только, что он мне поведал историю. В лицах, в подлинных диалогах я ее изображу тебе.

— Батюшка, ваше превосходительство, спасите!

— Кого? Что? Почему?

— Лютый помещик живет у нас. Нас всех в кабалу взял. Ты ему и так, и этак работай.

— Кто же он?

— Ехменьев. И-и, зверь, одно слово! Шкуру дерет с человека.

— А чем же?

— А чем попало. Бьет мужика, который ему задол­жался, а сам таково гневно кричит: «Будете с... с-ны... понимать теперь, как на волю стремиться?! Мы, божьей милости, отцов ваших на конюшне драли, а вы — о свободе возмечтали?! Бить вас! Всю дурь выбить из ва­ших хамьих костей».

— Да это еще что... Мы, значит, при­выкли, чтобы нас били. А вот как он супружницу свою мучает.

— Ты, доктор, понимаешь, что я насторожился.

— Как же мучает он супругу свою? — спрашиваю его.

Ухмыляется он.

— Вот до чего ревнивый черт — не приведи Господи! Одно слово — зверь лютый! Не только к господам ревнует, к парню каждому. А барыня Евдокия Николаевна — хо-ро-о-шая барыня, не только лицом, а прямо, можно сказать, обхождением всем. Уж она, голубка, никого не обидит, никого без внимания не оставит. А он, постылый, мучениям ее придает.

— Каким же таким мучениям?

— А вот на глазах ее бить, драть, сечь велит Ирод великий тех, значит, кого барыня любит. Держит ее, а сам кричит своим палачам: «Растяни, всыпь до последней кожи! Пусть полюбуется!» Сомлеет, это, барыня, дух в ей от жалости сопрется.

— Подлец ты, самый настоящий подлец! И что ты это делаешь? Ведь кровь их, мужиков, на тебе, проклятом, отольется!

Хохочет только лютый помещик.

— Жалко?

— За тебя стыдно...    

Путилин в волнении прошелся по саду.

— Ты понимаешь теперь, что рассказал мне крестьянин?

— Понимаю, Иван Дмитриевич.

— И ты... ты полагаешь, что я могу оставить это дело без расследования? Я, стало быть, должен быть немым свидетелем того, как лютый помещик будет преда­вать мучениям, издевательствам всех, вплоть до своей горемычной жены?

Что я мог ответить благороднейшему человеку? Борьба во мне происходила: с одной стороны, мне до­рого было его здоровье, с другой, — я чувствовал, что он глубоко прав. Разве не было необходимо расследовать и, главное, пресечь, зверства лютого помещика? Это был зверь, по-видимому.

Когда мы заканчивали наш разговор, к нам подошел высокий, рослый господин с толстым лицом, обрамленным густой каштановой бородой.

— Позвольте представиться, соседний помещик Евграф Игнатьевич Ехменьев.

И он протянул мне руку.

Как-то невольно, я отшатнулся. Противно было пожи­мать руку подлецу.

Путилин выразительно поглядел на меня. Это был особенный, путилинский взгляд.

— Вы-с, господин Ехменьев? — чрезвычайно ласково и лю­безно спросил гениальный сыщик, находившийся «на отдыхе».

— Я-с.

— Я очень, очень рад познакомиться с вами. Это доктор мой, ипохондрик, нелюдим.

Подходили члены семьи Х.

— Нашли нашего великого, непобедимого? — смеясь, спрашивал сам Х., обращаясь к Ехменьеву.

— Орла видно по полету! — расхохотался лютый помещик деланным смехом.

— А ястреба — по когтям?

И когда Путилин это произнес, Ехменьев вздрогнул.

— Почему вы называете меня ястребом, ваше превос­ходительство?

— Это я в ответ на ваше птичье сравнение, вы меня — орлом, я вас — ястребом.

— Тюи-тюи-тюи!..

— Чок-чок-чок!..

Прозрачной дымкой окутывается старинный, барский сад. Пахнет левкоями, резедой, настурциями.

Ночь, благодатная летняя ночь, полная особой, нежной прелести, уже спускает свой полог над полуспящем имением.

 

В кустах прибрежных влюбленно

Перекликались соловьи...

Я близ тебя стоял смущенный

Томимый трепетом любви...

 

Из окна барского дома, где все полно стародворян­скими традициями, доносятся аккорды рояля.

И эту прелестную песнь весне поет милый, нежный, серебристый голос.

Путилин подошел вплотную к Ехменьеву.

— Я влюблен в вашу усадьбу. Как мне хотелось бы осмотреть ее поближе.

Ехменьев — это была еле уловимая секунда — пристально поглядел в глаза знаменитому отдыхающему сыщику и насмешливо ответил:

— Мой дом к вашим услугам, Иван Дмитриевич.

— Спасибо! Ваша роща мне так нравится... И эти огни... И эта чудесная дорога...

«Врешь!.. Не того добиваешься...» — донеслось за меня бормотания соседа-помещика Х.

Я поспешил сообщить это моему благородному другу.

— Смотри, Иван Дмитриевич, ты раскрыл карты.

Путилин, прислушиваясь к пению какой-то ночной птицы, как бы рассеянно ответил мне:

— Мы узнали друг друга.

— Как так? Ведь ты друг и родственник Х., он сам — помещик.

 В друге и родственнике Х. он разгадал другого Путилина. Того Путилина, который до сих пор старался по мере сил и возможностей приносить пользу униженным, оскорбленным, истерзанным. Итак -борьба объ­явлена. Посмотрим, кто кого победит.

 

 

«ЛЕСНОЙ ЦАРЬ». «ЭЙ, ЛОВЧЕГО СЮДА!»

 

 

Окутанный дымкой лесного тумана, стоит заповедный лес. Спит он своим заколдованным сном. Лишь изредка его сон нарушают резкие звуки... О, не шутите с ними: это особенные звуки, звуки ночи!.. Прокричит птица, раздастся шелест чьих-то огромных крыльев, кто-то как-будто заплачет, кто-то засмеется...

 

Ой-ты, Лада, Лада,

Заповедный лес!..

 

Темнее тучи мчится Ехменьев к усадьбе:

«Кто выдал? Кто — проклятый? Этому — я бы кол осиновый в глотку забил! Учуял... разнюхал... Ведь он — не человек, а черт. Кто еще его борол?..» Хлещут ветки всадника Ехменьева, словно Авессолома, по лицу.

«Убью! Шкуру спущу. Только бы добиться, только бы вызнать!»

Гневен, лютен прискакал он к усадьбе.

А его, конечно уже ждут. Уже стоят, выстроившись, те рабы — «худые людишки», которые под ударами плетей готовы целовать его загаженные стремена. И он прошел в свой барский дом (ибо барство свое он почитал только по записи в шестую бархатную дворянскую книгу).

И когда он вошел, то крикнул:

— Эй, ловчего Сергуньку сюда!

Несколько минут прошло.

И вырос перед барином «холоп верный».

— Где жена? — заскрипел зубами Ехменьев.

— В опочивальне своей.

У Ехменьева было принято выражаться по-старинному с соблюдением стиля и колорита чуть ли не Домостроя.

— Скажи ей, туда иду. К ней. Пусть приготовится. Меня жди!

А сам думушку думает.

«Неужели? Да неужели?»

Вот и она, эта красивая, большая спальня.

Навстречу Ехменьеву робко поднялась молодая краси­вая женщина, жена его.

С ненавистью во взоре встретила она грозного мужа-палача.

— Здороваться вам не угодно? — Говорит, а сам кривится от бешенства.

— Мы виделись уже с вами, — сухо ответила Ехменьева.

— Так-с... А вот спросить мне надо вас кое о чем.

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Скажите, это вы изволили нажаловаться на меня знаменитому Путилину?

— Что такое?

— То, что слышите.

— Какому Путилину? Я даже не знаю, кто это такой.

— Будто бы? Так, стало быть, не вы? Вы никого не по­сылали к нему в имение Х.?

— Вы или пьяны, или с ума сошли! — негодующе гневно вырвалось у нее.

— Хорошо-с... Мы еще побеседуем с вами.

Лютый помещик вышел и прошел на свою половину.

— Сергунька! Меду стоялого, живо!

Любимый ловчий, как верный пес, зарадовался.

Он знает, что если дело начинается с меду, то быть великой потехе-попойке.

И радуется этому лукавый, кровожадный раб, прошедший всю ехменьевскую науку, ох страшна она, эта наука!

— Слушай, Сергунька! Слушай меня внимательно. Надо нам с делом одним покончить.

— С каким-с?.. — рабски склоняется ловчий.

— Не догадываешься?.. А?..

Грозен голос, да и ответ страшен. Знает он, о чем речь ведет Ехменьев... Ну, конечно, о барыни... Не в первый раз заводит об этом разговор он. А только жуть берет, робость, страх.

«Страшное, ведь, дело... И в ответе, случись что, ты первый будешь».

— Слушай же, Сергунька. Жил-был царь Иван Васильевич Грозный, — начал Ехменьев, хлебывая мед стоялый из золотого кубка. — И грозен он, правда, был, но и велик... Так вот, однажды, пришла ему на ум мысль: можно ли убить человека так, чтобы следов насильственности не было? Думал он, думал... Надоели ему обычные казни: и смола, и олово, и печь огненная... И придумал он особенную пытку... Запытаешь человека, умрет он, а следов никаких не видно.

— Какая же такая казнь, пытка эта? — спросил любимец помещика-палача.

— А удумай! Ну-ка?

Отрицательно покачал головой ловчий.

— Где же мне, глупому, задачу такую мудреную решить... Задумался на секунду Ехменьев.

— Девок или баб наших, Сергунька, многих знаешь?

Усмехнулся противной, развращенной улыбкой Сер­гунька.

— Есть тот грех, благодетель...

— Кто из них чего особенно боится? Не знаешь?

Невдомек ловчему-любимцу, о чем спрашивает барин.

— К-ха, — усмехнулся он. — Мало ли чего они боятся.

— Ну, а...

И склонив свое барское лицо к лицу своего верного холопа, Ехменьев начал ему что-то подробно объяснять.

— Боятся?

— Ох, как еще благодетель!..

— А кто особенно боится?

Хихикает опять ловчий, верный участник барских оргий.

— Да Варвара...

— Девка? Молодуха?

— Молодуха.

— Ну, так вот что, Сергунька: сегодня ночью мы устроим пробу. Понял?

— Как не понять...

— Доставь ее. Скажи, барин требует. Жалко тебе ее?

— Да я... Господи... для вас-то!

В доме Ехменьева есть одна заповедная комната. В этой комнате всегда происходили оргии. Это были такие попойки, от которых волосы станови­лись дыбом. То, что проделывал тут Евграф Игнатьевич Ехменьев, превышало всякое вероятие. Но все это, под страхом смертельных мук, храни­лось в глубокой тайне.

Сюда-то, в эту мрачную комнату-застенок должен был привести ловчий Сергунька Варвару.

Пошел он звать ее, а самого сомнение, тоска берут:

«Для чего это он Варвару зовет? Нешто интересна она ему? Про какую такую «пробу» диковинную говорил он сейчас?»

Взбеленилась Варвара, голосом взвыла:

— Злодей, злодей ты! К чему же ты сам-то меня на поругание ведешь к зверю нашему? Есть ли крест на вороту у тебя?

Неловко, нехорошо ловчему.

— Да ты, слышь, дура не бойся. Он не тронет тебя... Поспрошать тебя о чем-то хочет.

И около часу ночи приволок ее насильно в знакомую ехменьевцам комнату.

Упиралась она, плакала, а «милый» ее — Сергунька — подталкивал:

— Говорю тебе, не бойся ничего! Дура!

— Зачем же тогда? Охо-хо-хо!

— А про то от барина узнаешь.

 

 

«ПРОБА» ЛЮТОГО ПОМЕЩИКА. ОБЪЯСНЕНИЕ С ЖЕНОЙ

 

 

В красной шелковой косоворотке сидит на высоком сафьяновом кресле зверь-человек. Ехменьев уже пьян.

— Ну, привел?

— Привел, благодетель.

Жарко в комнате барина. Так жарко, что дух спирает. А ему, барину, ни по чем. Смеется, хохочет отвратительным смехом.

«Га! Меня перехитрить задумал, славный господин Путилин? Врешь, сыскная приказная строка! Я тебя пере­хитрю! Хитер ты, а я тебе нос утру!»

Бормочет, радуется.

— Помнишь план мой, указ, Сергунька?

— Помню.

Молчание.

— Скажи же мне, поклянись страшной вековечной клятвой: правда то, что ты видел, как супруга моя, Евдокия Николаевна, с братом управляющего моего целовалась?

Спрашивает, а у самого пена изо рта показывается.

— Правда.

— Видел?

— Видел.

— Клянешься?

И, встав с кресла, подошел к ловчему. Сгреб его рукой за шиворот, грудь ходуном ходит.

— Клянусь, батюшка-благодетель, Евграф Игнатьевич.

— Проклятая! Ну, так слушай, Сергунька: душу из нее измотаю, жилу по жиле вытяну... Нашел я «место» ее больное, хуже ножа острого будет. Эй, веди сюда Вар­вару, устрой ты мне над ней пробу. Озолочу!

— Неужто до смерти? А тогда...

— Ответа боишься? Разве меня не знаешь? Разве мало мы с тобой концов в воду схоронили?

И послышался глухой-глухой голос ловчего: 

— За что бы... жалко... В чем провинилась...

— Ну, хорошо. Тебя любя, дозволяю не до смерти. Пой­ми ты, важно мне проверку сделать.

Ловчий на минуту скрылся.

И вдруг, очень скоро, в загульной комнате появи­лась совершенно раздетая Варвара.

Ужас, страх кривит лицо красивой молодухи.

— А ну-ка ее пыткой Ивана Грозного! — исступленно заревел Ехменьев. И даже в ладоши забил.

Бросился к Варваре ловчий Сергунька.

— Ай-ай! Что ты делаешь?! Ох, не могу, ох оставь!

Безумно страшный крик прокатился по жаркой комнате.

А что же делал ловчий Сергунька?

Да ничего страшного: просто щекотал бедную жен­щину.

— Так-так! Возьми ее под бока! Еще, еще! И послушный велению своего барина, раб продолжал свою «заплечную» работу.

Сначала ему было неприятно, тяжело: ведь он любил эту молодую женщину. За что он ее мучает? Но, мало помалу зверь, проклятый, постыдный зверь, живущий в душе каждого палача, хотя бы и подневольного, стал про­сыпаться в этом детище тьмы, вековечной российской власти тьмы.

Теперь он уже с остервенением истязал «особой» пыткой свою милую...

— Стой! Стой! Не вывернешься!

— Хорошенько ее, хорошенько!

Лицо Ехменьева выражало непередаваемое наслаждение.

— Ай! Ай! Господи! — дико вскрикивала несчастная пытаемая, стараясь вырваться из рук палача. — Сергей... ой, пусти!

Но Сергей ее не отпускал.

Он щекотал ее подмышки, бока. Один сплошной, непрекращающийся крик повис в комнате. Лицо молодой женщины посинело. Глаза почти вылезли из орбит, на губах проступила пена.

Теперь уже весь огромный ехменьевский дом наполнен криками:

— Спасите! Спасите!

Дрожит челядь. Бледнеет. Как ни привычна она к таким крикам, все же жуткость ее берет.

Кончилась «проба».

Полумертвым пластом, с еле заметными признаками жизни лежит Варвара.

— Молодец, Сергунька, хорошо сработал! — доволен зверь Ехменьев.

Пьяной, покачивающейся походкой отправился он к жене.

Дверь спальни заперта.

— Открой! — гневно крикнул он.

— Ни за что! — послышался ответ Евдокии Николаевны.

— Открой, говорю! Хуже будет! Эй, не дразни меня!

— Хуже того, что есть, не может быть изверг, палач.

Ехменьев начал ломиться в дверь, стараясь сорвать ее с петель. Но крепка дубовая дверь, не поддается.

— Ты, может быть, с любовником своим там ми­луешься? А? Которого целовала.

— Может быть...

— Убью!..

И опять бешеные удары в дверь.

— Знаю я тебя, тихоню. Богу молишься? За всех — великая заступница? А, чтоб тебя!

Выпитое в огромном количестве вино дало о себе знать: Ехменьев пошатнулся и грянулся тут же у дверей. Верный ловчий потащил его за ноги, как тушу.

А Евдокия Николаевна, действительно, молилась. Стоя на коленях перед образами, озаряемыми кротким сиянием лампад, вся в слезах, она шептала жаркие слова молитвы:

— Господи! Ты видишь мучения людей, поругаемых этим зверем... Ты всемогущ. Яви же свою великую милость, укроти его, спаси неповинных от лютости его... Страшно мне руки накладывать на себя, ибо грех это большой. Но если ты, Господи, не желаешь этого, прибери лучше меня!

И долго-долго молится горемычная жена лютого поме­щика. Скоро ли явится благодарный сон? Скоро ли он успокоит страдалицу?

 

 

ПРИЯТЕЛЬ «ДОНОСЧИКА»

 

 

В то время, как происходило все это в барском доме, в крохотном «хуторке» крестьянина-доносчика робко мигал огонек.

За столом рядом с «доносчиком» Бесчастным сидел высокий старик-крестьянин. Большая седая бо­рода, загорелое лицо.

— Да неужто это вы взаправду, ваше превосходительство? — в глубоком удивлении восклицал Бесчастный.

— Как видишь, любезный Егор Тимофеич.

— Как же это так? Ведь, личина-то другая?

Для темного хуторянина чудесное превращение Путилина казалось необъяснимой загадкой.

— В своем виде, как сам ты понимаешь, опасно было сюда прийти. Увидеть могут, ему донесут и все дело пропало. Вот и одел личину, вырядился.

— Ловко! — тоном искреннего восхищения вырвалось у Бесчастнова.

— Отчего же вы не жалуетесь на дикости и безобразия Ехменьева?

— Кому, ваше прев...

— Зови меня, Егор Тимофеич, просто Иваном Дмитриевичем, — хлопнул Путилин симпатичного хуторянина по плечу. — Длинно больно «превосходительство» выгова­ривать.

— Помилуйте-с, как можно-с...

— Прошу тебя. Слышишь? Так почему, говорю, не жа­ловались? Ты вот спрашиваешь: кому? Да начальству ближайшему.

— Эх, барин хороший.

Махнул рукой Бесчастный, досадливо, насмешливо.

— Начальству... Да что толку из этого выйдет, коли само начальство наше дружит с ним? Вместе в карты режутся, вместе попойки устраивают. Коли жалиться, одно только выйдет: и барин шкуру спустит, да и го­спода в кокардах в морду залезут.

— Не знаешь ты, Егор Тимофеич, за что он на жену свою так взъелся?

— Слышал... Бают, будто приревновал ее к брату управляющего. А только грех это. Не такая Евдокия Ни­колаевна. Ангел, одно слово, святая барыня.

Путилин посмотрел на часы и встал.

— Что же, пойдем, Егор Тимофеич.

— Куда, барин хороший?

— Да туда, к барскому дому. Ты дорогу лучше знаешь. Проведи меня.

— А для чего-то?

— Хочу, голубчик, поближе все рассмотреть.

Они вышли.

Ночь была на редкость темная. Словно черным саваном окутала она ехменьевское имение. Идти пришлось недолго.

Скоро в ночной тьме засверкали огоньки помещичьего дома. И вдруг, один за другим, пронеслись в тишине ночи страшные, отчаянные крики.

Как вкопанные, остановились хуторянин и Путилин.

— Свят, свят, свят! Господи Иисусе! Слышите, барин?

Бесчастный в испуге даже схватил Путилина за руку.

— Слышу, голубчик. Это его, верно, работа?

— Его, проклятого... На ночной потехе забавляется.

— Изверг! Чудовище! О, с каким удовольствием я поймаю тебя! Идем!

— Ой, страшно, барин! — трясся Бесчастный.

Крики то затихали, до возобновлялись с прежней силой.

— Ой-ой-ой! Ой-ой-ой!

Казалось, кричит человек, у которого вырывают все